Выпуск №24

Автор: Инна Кулишова

 

о книге Гали-Даны Зингер «земля земля»

 

 

Очень близкий — по сути — язык новой книги Гали-Даны: когда зришь в корень слова и видишь, как в каждом звуке не соединяются, а проясняются все новые значения, это не апофения и не «паразитические смыслы» (термин Р.Тименчика), приписанные стиху читателем. Это та дорога, по которой идет сегодня все дальше настоящая поэзия. Звук как светочь («властитель забвения/увидим увидим мимо глядеть отчаянье/руины леса строителей/будущего света не светлого будущего/будешь?») несет приращение смысла, все разворачивается в непредсказуемую сторону, и эта стереоскопичность мгновенно перебрасывает читающего стихотворения в новые сферы. Прилагательное, существительное, глагол и т.д. с одним корнем (или схожими), поставленные вместе без запятых — казнить нельзя помиловать — создают взрывную реальность, о которой понимаешь не сразу, настолько ненавязчивым, но не щадящим тоном пишутся строки. Новая реальность не навязывается, а предлагается со всей вариативностью. Это не игра ради игры, но глубокое серьезное вглядывание в суть — слова, предмета, сообщаемого.

Проговаривание без знаков препинания в одних случаях и копья слов, соединенных не только запятыми, тире, но и общими корнями, звуками, не дают возможности передохнуть, эти шаги не прекращаются для пауз – присесть, сделать вдох-выдох, а потом дальше отправиться. Выбирай сам, где твой личный смысл, в каких местах взгляд наведен на резкость, а время стиха точно совпало с твоим («который сейчас час? сей/пока есть время/сеять и рассеивать»). Время задерживается — найти связь (или она же — распад?) падежа с падежом, префиксов-суффиксов с корнями и предлогами, частицами, того смысла с этим — а может, вообще через много строчек с тем, или, что вероятнее, с несколькими одновременно, рождающими в свою очередь новые смыслы, неразрывно связанные и со звукописью.

 

Ревность,
равность,
ровность
и рваность –
одно слово.

Рвение
и равнение –
два слова.

 

Вот так перекатывается шарообразная мина, утыканная острыми иглами, через противоположные, сопряженные и нет смыслы, так звуки бьют смыслом. Хлещет по щекам каждая следующая строка, равная слову. Хлещет по щекам. Слова подняты первой буквой до именования, называния самой сути, которое выше и шире доктрины. И конечно, они рифмуются друг с другом всеми составными частями, всем нутром Отказа, они родственны до полной противоположности. Так происходит тяжба с Создателем.

 

Допустим.

*

Допущение,
Попущение,
и Упущение,

Упрощение,
Опрощение
и Прощение,

на первый-второй
рассчитайсь.
Теодицея.
Божья ипостась.

 

Здесь запятые необходимы ради прописных букв. А придуманная человеком теодицея, перед которой только и осталось, что вытянуться в стойке «смирно», становится атрибутом Творца. Вырастая из доктрин и набивших оскомину, а значит, потерявших значимость понятий. Но это вольное толкование – одно из возможных, и благодарю за это автора. Автор открывает двери, за которыми читателю  п р е д л а га е т с я  не одна реальность какого-то «надрывного» стиха с классическим, не измененным за сто лет, размером и рифмой, но разные, не отходящие от крутого словесного замеса, он  в о л е н  выбирать. Язык с переплетающимися звуками, разрывающими смыслы, цепляющиеся корнями — слов — друг за друга, и создающие из обломков новые, не кричит, он тих, не отражает реальность, он повествует о другой. Сознание едва ли справляется с любой реальностью, но у него есть зацепки. А если покажется, что это все же распад, то и он — «алфавит пепла», в котором «цветущая веточка ада» блуждает  «среди/последних паек любви/обещанных опальной когнитивной системе». Об — оп, от звонкого к глухому, звуки подчеркивают векторное снижение: любовь обещанная — опала. И такие поэтические вспышки — на протяжении всей книги.

И конечно, в русский язык органично приходит украинский (неизбежность и верность его прихода, врывания, взрывания русских слов очень понятны вашей непокорной слуге, у которой случилось это и в 2014, и с 2022 уже на постоянной основе), сначала заглядывает в современный русский более древний, дореформенный, всем мiром, а потом приходят дiвчини i жiнки на русское пепелище. Но это не акцентируется, не хлещет, но вписывается в непроходимый ужас, новый ледниковый период с серым снегом, и с этим ничего не поделаешь, только учиться жить с ним, в нем, не подчиняясь адским правилам. Одна из форм неподчинения —– сказать, что «Земля была сотворена случайно/ случайность была создана умышленно», — и дальше разворачивается абсурдная картина в вихре слов, провоцирующих одно другое на создание новых слов и т.д., катастрофическая абсурдность доведена до такого конца концов, что «помощи ждать не дождёшься».

Название книги здесь кажется горьким вздохом, первоначально принятое за направление ракет. Дж. Барнс, размышляя о смерти, Боге, вере, искусстве, заметил: «Эмиль Литтре, лексикограф, атеист, материалист (и переводчик Гиппократа) пришел к заключению, что “человек весьма нестабильное соединение, а Земля — бесспорно низкосортная планета”». Впрочем, поэзия на то и поэзия, что при чтении может вспомниться любая сопряженная цитата, происходит постоянная сверка ценностей, и это только обогащает собственное восприятие, подталкивает думать и понимать дальше.

Приведенное высказывание, конечно, совершенно случайная аберрация смысла, уже хотя бы потому, что носит оценочный характер. У автора стихов этого нет в корне. Пересоздание человека ли, действительности, но в книге явно пробуются, нащупываются совсем иные соединения, дабы сотворить нечто новое, хотя и неизбежно невозможное. Стихотворения тоже вытекают одно из другого, продолжая говорить о той последней зиме (2022) с грязным снегом и «сугубой кровью моей вашей», заворот слов, порождающий новые смыслы и сущности, потому вместо банальных звездочек перед первой строкой они как бы соединяются знаком «and» — «и»: &.

Но стихи, разумеется, не прямой отклик на текущее, вот внезапно открываются ворота (о, эти летящие бани в эпиграфе!) из прошлого в настоящее (или наоборот?), знаменуя давний, времен ссср, переезд автора в Израиль из той жизни, которая до сих пор грешит серым снегом, переезд безвозвратный, метафизический, в котором инфинитив и второе лицо ед. ч. существуют как состояние, а не как приказание, точно заповеди — и снова семантика каждого слова открывается и открывает скрытые значения, звукопись превращается в смыслопись, и недеятелесность сопрягается с безвидностью (как не вспомнить первые фразы Библии/Торы «Земля была безвидна и пуста»):

 

безвидность иметь в виду
незаманчиво

замалчивай насущное
когда истекает время обсуждения

не осуждай служебные части речи
за несамостоятельность

лучше на себя посмотри
с высоты недеятелесности

 

И среди теплого духа банных мочалок, среди сосен мерещится: «и ты отдохнёшь». Но начинается следующее стихотворение, как следующая глава, на равных соединенное с предыдущим — &&&. И понятно, что перемещение — метафизическое, лишенное любого одомашнивания, и оно не может никого поместить в покой, дать отдохнуть и отнять тем самым возможность идти дальше, не оторваться от земли и не остановиться, нет другого выхода, кроме как искать выходы: «вернись в принудивительную жизнь/не забывай откуда ты куда». И потому тоже все возвращается к зиме: «Лето но всё ещё зима». И вот «деревья всё чаще проходят сквозь меня», и «в чаще ребер» овеществляются знаки препинания, части речи соединяются в «прилагателесность», существительность момента, а вопрос в следующем стихотворении:

 

как они могут быть
спрашиваем мы себя
такими жестокими
этот ветер
этот дождь
эти люди
жестоокими
жеестокими
такиими
это глупее
чем спрашивать
как они могут быть –

сводится к некоторому пересмешничеству, которое на самом деле разрывает в клочья банальность вопроса, перебрасывает совсем в другую сторону, этакий портал: звуки изменяют/отменяют надрывный смысл, превращая вопрос в свое отсутствие, в свою ненадобность именно этими длящими гласными, нивелирующими инфантильность вопрошающих, не столько уравнивающие людей со стихийными бедствиями, не сколько редуцируя их значимость, одновременно подчеркивая их роль в общей катастрофичности мира, и последующие неологизмы (одним словом, «чтормит») нивелируют любую стандартизацию и стигматизацию вопросов, ответов и вводят в язык элемент постоянного преобразования, язык переформируется, перестраивается в новый, по своему образу и подобию, но — новый язык. Он знает, новый язык: теперь так можно, теперь это слово не однозначно и не просто полисемантично, но содержит в себе несколько слов, и валентность их в переосмысливающейся Вселенной близится к бесконечности.

Негоже жить, когда все умрут, а жизнь, пытаясь начать жить заново, срывается, и все сойдется, когда все умрут, тогда и получится — но это и есть каждый живущий, и никому не подняться выше, потому следующее стихотворение так и называется «РЕГЛАМЕНТАЦИЯ ЖИЗНИ НИЗШИХ СЛОЁВ НАСЕЛЕНИЯ». А вслед за этим наступает… в присоединенном знаками & стихотворении

 

Свобода страхам

Свобода даром

Свобода дарам бесценным
ужаса беспрецедентного

 

Что ж еще? «Нету границ», — гласит конец стихотворения, в котором вбирается все:

 

откройте небо
раздвиньте стёкла
Тому, кто не был
прежде осколком
рождаться повинностью
прижаться взглядом
к неподцензурной
бездне отчаяния:

мы невинны
но мы виновны

 

Те же «мы», которые жестоокие, око замутненное, жеесть какое, стихийные бедствия себе самим и окружающему, но мы невинны, Тот, кто не был осколком, сотворил нас наравне с живыми душами мира, но мы виноваты, и может выпускать черных пиявок «в мир по-прежнему нам знакомый», а не в мистифицированные места типа преисподней, тем самым как бы уводя вину в сторону,

 

и нет нам на прощенья

мы ждём наказанья
из каждой щели

сужая ужас
и расширяя
и глаз коровий
в себя вбирая
и глаз собачий
в себя впуская

 

Вот сужая ужас (благословенная звукопись), можно расширить — не от ужаса? — и глаз коровий, но только в себя впустить, но только не пройти мимо глаз собачьих и т.д., только впуская в себя живое, вынужденное соседствующее с нами, мы поймем и про границы, которых нет, и что «открылись дали».

Эта «пересборка» языка не ведет к катастрофе, даже когда говорит о ней, но пересоздает язык, а вслед за ним — реальность. Смыслы не раздваиваются/расстраиваются, а множатся. Книга движется в самом верном направлении: создание новой реальности языка на основе звукописи, сочетаемости, неологизмов не ради формы, искусство не ради искусства — но открыть еще одну дорогу многовариантного развития поэзии, потому что писать как прежде, в классическом стиле без новизны содержания и формы, сегодня не представляется возможным. Как минимум после 2022 года. После «последней зимы».

В поэзии Гали-Даны без драматизации и надрыва перебирается, перенастраивается миропорядок, твердо стоящий на горестной Земле. У нее нет виктимности. Это — другое, иногда обращенное к Другому. Нет желания докричаться — до кого? Максимальное дистанцирование… Отстраненность…  Иногда растворение. Это не слитность ни с кем и ни с чем. Шаг в сторону — в туман, в тишину, и говорит язык, местоимения не так важны — от чьего имени, это не речь, которая слышится, но — безмолвный многозначный язык.

 

довольно одного слова
особенно если ты его не услышишь
но я всё равно и неважно я ли
произнесет
или только молча

 

Однако нет, в стихотворении «Может быть воспоминание» так лихо все закручивается, что уже слышен крик. Кого? Чего? Вот уже новые слова бьют, оратория приближается к кульминации, в которой появляется единая конкретика, это — концлагеря и ГУЛАГ, это убийства, это баварская деревня и 1937, и конечно, в точности откликаясь на вихрь слов, опровергающих самим своим появлением конец зла («мгновь/мережделать/преалье//бесконебонебрежное»), да уже налицо его повторение: год написания стихотворения — 2022, последняя фраза, более значимая в своем обрыве, чем лживое «никогда больше»: «никогда боль…» И дальше в курсивном присоединении следующего стихотворения курсивное «ты», курсивное «я» теряются. Написанное в Кейсарии, где море бьется о желтый берег, переполненной древних строений, возможно, напоминающей летние поездки в детстве с яблоками сорта белый налив, деревом и ненавистной детской едой (жму руку):

 

перловки овсянки пшена гречки
где я сторож брату моему сестры
где вторая степень ожога родства
где колодец двора чёрного входа и грязного выхода

 

Где я — спрашивает, ты — спрашивает, сочетаемость «лиц» подчеркивает отстранение, а ложь все боль…

И жертвоприношение не за горами, и потому появляется горькая ирония о «рожденных обратно», лучше даже не пробовать, чтоб не писать — привет, древнерусская литература, где все повторяется, как в древне-современно-русской жизни, древнерусский дореформенный, появляющийся еще в книге то буквой, то словом, то аллюзией, то былинным размахом, — новую повесть о горе и злосчастии, чтоб не пойти на запчасти, нет всему (рефрен курсивом: «она пишет так, как будто её и не было»), «анафема любви и разлюбви».

Иногда кажется, что это — звуки и слова, сотканные из молчания («древнимание:/видеть только небом»). Ее голос не над схваткой, ни в коей мере, он погружен в трагедийность с присущей метафизике сдержанностью, и он сознательно отказывается немедленно откликаться на текущие события, если не сказать катастрофы, ибо это представляется дурновкусием, чем-то поверхностным и не очень совестливым. Автор тем более не спешит бежать издаваться, прости господи, сразу по началу очередной (кошмарное слово) войны, и дело не только в первичном онемении. Ни в Украине, ни в Израиле. С высказыванием по теме. Отдельное спасибо Гали-Дане за отказ печататься в России. Чем не брезгуют многие уважаемые поэты. Это редкая и самая достойная гражданская позиция.

Что касается поэтического языка, он точно не может быть соотнесен с каким-либо одним движением, течением, его не спутаешь ни с чем. Он не декларативен сам по себе. И входя в него, ощущаешь погруженность в какую-то странную невесомость, которая одновременно никак не отрывает от Земли. «Земля-Земля», может, и позывные? Онейрологический привкус стихотворений не витает в параллельных мирах, не касаясь земных трагедий, «снования очертаний», «все неснакомцы» в «оконцепции времени», где «еще» и «уже» одновременны, «времлющего» цепляются за очень узнаваемые земные детали. Но так и бывает в снах? Или в реальности? Что ж, «попробуй… раскрыть сноварь/на нужном месте», авось…

При этом очень важно (признаюсь, и очень близко), что стихотворения строго датированы, вплоть до чисел месяцев, или знака вопроса, если не вспомнить точную дату, и это обязательный концептуальный компонент книги, композиционное построение которой представляет цельное высказывание, уводящее по мере чтения все дальше, от мира привычных метафор и метонимий, от мира неологизмов а ля футуризм, но вводит в другую реальность, разрывая привычный обзор и кругозор, где возможно и такое:

 

прости

мы друг друга не поняли
слишком полагались на слова
только (лишь) наши непонимания

любили друг друга

неверно и нежно, как пони —

последнюю
карусельную
лошадку
и память о карусели

…Но в конце останется…

 

А впрочем, это должен прочесть читатель сам. И понять. И…

Иногда названия стихотворений — уже короткие стихотворения. Пронзающие болью. Но сдержанный голос автора ведет к следующей ступени. Иной раз острота строк вполне ощутима: «вооружён хлеб мёдом и огнём», «Борьба за право ненавидеть других, когда не воюешь/борьба за право не ненавидеть других, когда воюешь/такова природа человечества/ни разу не однозначная/вдвойне не соприродная/триждыбесчеловечной/травме — вечности/новостей и хроники//Несбалансированы/весы этого мира/есть только он и перемирие/а мира нет и не предвидится/будто бы он — война» и т.д. Последние строчки написаны после 7 октября. К одной войне тогда уже добавилась другая. Впрочем, Гали-Дана помнит и предшествующие войны. Тоже редкость, одна из немногих. Помнит и поступает соответственно памяти.

Сами строки, будучи связаны с предыдущими и последующими, порой могут восприниматься как самостоятельные синтаксические единицы. Иногда форма глаголов в несочетамости с местоимениями приобретает характер яростной энергии, а не отстраненности. Порой и слова словно меж собой сражаются. И грамматика рушится сознательно, самоубийственно. А узкий вход во врата рая опускается до кладбищенской секции с урной. Идут адские войны.

 

Ни на земле, ни на небесах
нет места, где бы они не дозвонились до тебя
национальная борьба с Хамасом
национальная борьба с Джихадом
национальная борьба с Фатхом
национальная борьба с ожирением
национальная борьба с ковидом
национальная борьба с народом

вместе победим
вместе победят
вместе победили

когда и что
…
Никто из живущих здесь не выйдет
Никто из умерших не выберет\ся

 

Поистине «данный вид связи недоступен» (название всего стихотворения) — ни с прошлым, ни с будущим, ни с настоящим, ни с небесами. Подземные врата и сломанный язык праведников. И входящие — спасения ради? — или, точнее, заглядывающие в стихи английский, украинский  переводить «немыслимо». И «поэтические этапы примолкших действий/только тщатся реализойти//o — возникает из “чувствует”/выходит из чёрного/оно бессильно словать». Детский лепет? Детский? Лепет? Словать, сломать привычное, чтобы понять (не)привычное. Чтобы постичь. А не «чтобы». Нет никакого «чтобы». Это проговаривание имеет другую систему координат. Оно немного иного измерения.

Войти в поэтику Гали-Даны можно только выйдя из собственного мира, любого ограниченного своим познанием мира. Но в том и суть. Одно из главных тяготений поэзии — «выломиться из границ».