12 июля, 2025

Диета

Выпуск №24

Перевела с польского Виктория Миловидова

Кажется, Солнце исчезло. А может стоит раздвинуть эти плотные шторы? Но я не могу даже пошевелиться, приклеенная к тёмному креслу в тёмной комнате вязким всепроникающим оливковым маслом. Кажется, что у меня вовсе не было прошлого. Будто я родилась в этом самом месте, где теперь сижу. Окружённая запахами, от которых меня до сих пор тошнит. Как ты здесь оказался? Как навязал мне свою вселенную? Был ли момент, когда я просто смирилась с этим? Вспоминаю ту звёздную ночь, когда я просто так, на вершине городского холма, шутки ради поцеловала тебя. Поначалу это была невинная забава, способ убить время. Просто игра. Мы были едва знакомы. Я не хотела ничего серьёзного — сиюминутный каприз, не подразумевающий продолжения. Но ты решил иначе и намеренно втянул меня в свою реальность. Построил для нас дом из тёмных досок, заполнил его вещами, которые нужны только тебе. А мне досталось это кресло, с которого открывается прекрасный вид на полное отсутствие жизни и надежд. Я вижу только листки с диетой на каждый день, исписанные твоим корявым почерком, развешанные по стенам. Понедельник — каша гречневая, лук и оливковое масло, вторник — лапша гречневая с сельдереем и оливковым маслом, среда — каша гречневая с сельдереем и оливковым маслом, четверг — каша пшённая с луком и чесноком, политая оливковым маслом, пятница — не повредит немного йогурта (надо же!), лапша рисовая, куркума, лук-порей и оливковое масло, суббота и воскресенье — смотря что осталось в холодильнике.

Однажды я собрала эти бумажки и на обратной стороне записала несколько воспоминаний о прошлом, которые казались достаточно реальными, чтобы произойти. Я была вынуждена это сделать, иначе бы всё исчезло. С каждым часом я всё отчётливее чувствую застой и пустоту. Они разливаются по моему сознанию без предупреждения, забирают части меня окончательно и безжалостно. Должно быть твоих рук дело. Я сопротивляюсь из последних сил, ежедневно читая об этом распаде, о прежней мне. Проглатываю страницу за страницей, снова и снова, пока не начинаю задыхаться. Те эмоции, которые во мне ещё живы, вырываются случайным криком, словно кто-то внутри умоляет, одумалась и увидела, что происходит. Я верю, что ещё можно что-то исправить, что я ещё могу себя спасти. До последней страницы. Потом становится слишком темно, чтобы я могла разобрать хоть слово.

Долбани ложкой по зубам ещё раз! Ну же, давай — прожуй это ещё громче, чтобы я услышала весь твой слюнявый концерт. Надеюсь, хотя бы один зуб ты себе выбьешь. Сама не знаю, почему я так тебя невзлюбила. Нет уверенности даже в том, что ты любишь меня настолько, чтобы выдержать мою стервозность. Удивляюсь тому, как ты держишься. Хотя, когда я перегибаю палку, то чуть смягчаюсь и даю тебе немного нежности. И всё по новой, как в дурацкой песенке. Всё тот же дурачок. Вот, кстати — дурачок. Так тебя и буду назвать. И, пожалуй, меня даже заводит, что для утех мне досталась безобидная размазня. Господи, что за мысли? А ещё громче пить эти чёртовы китайские травки не можешь?

Сколько времени прошло? Два месяца? Да какое там… Год! Целый год с того момента, когда я решила тебя поцеловать. Будет классно, думала я. Несколько недель тобой грезила. Ты казался таким неприступным, выпустил сборник стихов, вращался в кругу людей, которые меня привлекали. Ты вдруг тоже стал мне интересен. Ты совершенно не проявлял интереса ко мне, и потому естественным образом возникла мысль завоевать твоё сердце. Просто так, как всегда. Дома, вдали от тебя, мысли переплетались с нечёткими эротическими фантазиями. Я знала, что доминировать буду я, что, если я не сделаю первый шаг, ничего не выйдет. Но ничего не продумала дальше первого поцелуя. В том, что ты тоже этого захочешь, сомнений не было. Каждый раз при встрече я становилась лучшей версией себя, такой, которую ты бы хотел познать. Я расспрашивала о твоих бывших, чтобы стать их противоположностью. И тогда действительно верила, что я лучше них. Но цель была только одна, и всё, абсолютно всё, должно было ей подчиняться.

А может я просто хотела верить в эту сказку, лишая себя доступа к приближающейся реальности? И собственных границ, и распухших фантазий. Ведь в этой истории был влюбленный мужчина, из другой страны, но всё же с похожим менталитетом, будущий известный писатель, довольно симпатичный… Но с каждым днём всё более жалкий, с какими-то странными нижними зубами и нелепой осанкой, не способный даже бутылку открыть, боящийся сесть за руль… Господи, если нас ограбят, нас же убьют, или отбиваться придётся мне… И эти чертовы китайские травки…

Проблемы с пищеварением у тебя, похоже, давно. Ты не усваиваешь множество продуктов. Западная медицина ничего не обнаружила и оказалась бессильна. Чем тут помочь, если в результатах анализов нет ничего тревожного? Всё в норме, но не для тебя. Мы встретились снова через пять лет, и ты рассказал про свою диету. Очень строгая: никакого глютена и сахара, список допустимых фруктов и овощей экстремально короткий. Я слушала, потягивая пиво, но в какой-то момент я потерялась между рассказами о частых походах в туалет и мигренях, и моим чувством блаженства от пенного напитка. Смогла бы я жить без него? Я кивала, но мало что понимала. Откуда вообще взялся этот список? Оказалось, ты сам его составил, методом проб и ошибок. Кажется, тогда я впервые заметила, насколько ты худой. Слишком. Ты спросил, который час и вытащил из рюкзака небольшой контейнер, в котором хранился главный перекус того времени — имбирь. Говорят, он разжигает огонь в желудке, подготавливая его к перевариванию пищи. Ты хрустел аккуратно нарезанными бело-жёлтыми кубиками. С абсурдной гордостью на лице. Я же, поддавшись инстинкту, направилась к бару и попросила что-нибудь сладкое, что угодно, хоть ложку сахара. И пока ты грыз имбирь в тёмном углу зала, я у ярко освещенной стойки поедала шоколадное пирожное. Это пройдёт, ему станет лучше. Был в его недуге некий магнетизм. Может в этом причина его хмурого взгляда? Может поэтому нежность (пусть даже мнимая) сочетается с какой-то угрюмостью? Я хотела, чтобы ты был сильным, непреклонным и неприступным. В этом и заключалась вся игра. Я хотела тебе нравиться и меня заводило то, что не подаёшь виду. И было прекрасно то, что я ничего не знала о твоей неприспособленности к жизни, твоей беспомощной академичности, тогда в моём воображении ты ещё мог открыть бутылку. Я хотела угостить тебя пивом, но ты отказался. Единственный возможный вариант — чай без кофеина. «Я бы так не смогла», — сказала я на первой встрече. «Выбора нет — или диета, или смерть (даже тогда это прозвучало слишком резко), всё пролетает сквозь тебя как вода. Раньше я ел и пил всё. Иногда мне кажется, что это расплата за прежний образ жизни».

Мы долго и приятно беседовали. О том, что произошло за это время, как изменилась наша жизнь за последние пять лет, о твоём сборнике стихов и о моих карьерных целях. Тогда я была само очарование и знаю, что ты тоже так думал. Иначе бы не позволил себя поцеловать. Но зачем я это сделала? Ведь такие действия не могли не повлечь за собой последствия. Ты, наверное, думал, что я хочу дать нам шанс. Как я могла тогда этого не заметить?

Так оно и вышло, естественно-неестественным образом мы стали парой. Со мной явно что-то не так, думала я, когда ощущала, что занимаюсь сексом с узником концлагеря. Какой же ты худой! Насколько мои бедра, оплетающие твои кости, огромны! Боже, и что теперь?

Позже я слышала тысячу разных версий: аллергии, диеты… Ничего не помогало. И не помогает. А я теряю терпение. Балансирую на грани, делая колкие замечания, что всё нужно проверить и изучить. В конце концов, если в организме переизбыток грибков — анализы должны это показать. Правда ведь? Но в анализах ничего подозрительного, западная медицина чересчур логичная. А ты пьёшь отвары от знахарей — сразу нескольких. Пьёшь какие-то таблетки. С грибом чага на этикетке. Ешь кашу с тофу, сельдереем, луком и чесноком, поливая всё это оливковым маслом. И так жадно ешь. Стоишь на кухне среди грязных кастрюль, облепленных коричневой пеной от каши, почти весь в чесночной шелухе — с огромной тарелкой в руках. Пожираешь всё, что есть одним махом. Не жуя. Ты не скалишься, но поглядываешь не идёт ли кто отобрать у тебя еду. В комнату возвращаешься только когда почти всё уже съедено. Садишься в кресло, закидываешь на стол ножки-палочки (в бессменных резиновых шлёпанцах) и начинаешь облизывать тарелку, облизываешь, облизываешь. Без устали. Будто от этого зависит судьба мироздания. И потом у тебя снова болит голова. А я снова теряю терпение, потому что, ну в самом деле, как молодой преподаватель, который не снабжает организм ничем питательным, может хорошо себя чувствовать?

Такое ощущение, что каждый день ты просыпаешься с новым откровением. Теперь это всё из-за гистамина. Задолбало. Не в гистамине дело — в тебе! Начинаю жевать булку с каким-то невнятным отвращением, слишком долго смотрю на тебя, а ты думаешь, что и это вина гистамина. В нашей квартире всегда темно. Солнце мешает тебе работать, похоже, у тебя и на него аллергия. Мои глаза постепенно привыкают к полумраку, хотя раньше я думала, что это невозможно. Ты уже весь пропитался запахом этих своих травок. Всё не так. Как так вышло, что я, так сильно ценившая свою независимость и твёрдость характера, сижу здесь и смотрю на тебя? Смотрю на шлёпанцы, шаркающие по полу, усыпанному неизвестными сортами каш. Регулярность в еде — основа основ — булькаешь ты на ходу, торопливо заглатывая греческий йогурт. А я думала, тебе нельзя лактозу. Может, у нас что-то могло выйти, если бы мы начали встречаться, когда ты был в лучшей форме? Когда ты был успешным? Мог есть что угодно и ходил на свидания, чтобы выпить вина? Смотреть на закат с улыбкой? Рядом вот с таким человеком я бы хотела быть. Я слышала об этой прекрасной прошлой версии тебя столько раз, что она уже стала частью моей, нашей истории. Может, в ожидании есть смысл. Может, ты ещё станешь тем мужчиной. А пока твои тексты отвергают, мозг работает вполсилы, а отговорки всё те же. Погоди-ка, ты сутулишься ещё сильнее, чем раньше? Макака.

III

Не могу в это поверить, прошло четыре года. Кажется, что тот поцелуй на холме, что это было вчера. Помню, как два года назад я застыла за нашим столом, ела завтрак и думала: что я вообще здесь делаю? Я прощала, была мягче, меньше требовала. А потом тебе врезали по морде. Какие-то пьянчужки на улице. Меня там не было, будь я там, вела бы себя смелее. А ты бы отдал всё сразу, включая одежду. С тобой могли сделать что угодно, потому что ты слабак. Слабак на всё более абсурдной диете.

Иногда, просто для удовольствия, я мысленно считаю всех, с кем тебе изменила. Каждый раз один и тот же сценарий: сначала ужин. Сет из трех блюд, закусками делимся. Затем паста, посыпанная горкой сыра, стейки с кровью, десерт. Шоколада столько, что он сочится из каждого кусочка сверхшоколадного торта. Никаких овощей и салатов. Я с удовольствием смотрю на мужчин, которые пробуют всё, что есть на столе и запивают еду литрами пива или вина. А тебя волнует только твой университет. И китайские травки-муравки. Хотя чёрт знает, где ты их теперь берёшь. Говоришь, что на вкус как рвота. Но всё равно принимаешь их столько месяцев, а результата не видно. Зато всё отчётливее видны выпирающие рёбра.

Я бы хотела быть терпимее, но время утешений давно прошло. У меня больше нет надежды — ни на лучшую жизнь, ни на лучшее тело, ни на совместные трапезы, ни на путешествия. Холодильник заполнен исключительно теми продуктами, которые можно тебе. То есть, по сути, он пуст. Ты говоришь, что сыры провоцируют срыв, поэтому будет лучше, если дом станет «островком безопасности». Я отдала тебе лучшие годы жизни. Это должно было быть чем-то особенным, другим. А могла сосредоточиться на карьере. Заняться собой, так сказать. «Мужику всю задницу не показывают», — говорила мама. Когда я забыла о своих потребностях? Хотя ты всё равно лучше предыдущего бездельника. После него я грезила о мужчине, о котором не нужно было бы заботиться, и которому не пришлось бы занимать на проезд. Тот должен был вернуть мне деньги за лапшерезку. Интересно, он ей вообще воспользовался? Он всегда брался за разные проекты, но в долгосрочной перспективе это ни к чему не приводило. Зато у него был животик. От пива, которое я пила вместе с ним, и от мечты стать хорошим поваром. Наверняка где-то упился насмерть. Мечтатель. Звезда актёрства, мать его. Всё должно было быть красиво.

Ты хороший парень, иногда я вспоминаю об этом и становлюсь мягче. Наверное, когда я провожу время вне дома и пропускаю обеды. Подхожу к тебе и целую. Ты удивляешься, но тебе это очень нравится. Бывает, что и мне не хватает близости. Вот он ты, под боком, но можешь подумать, что это по любви. Я тоже иногда позволяю себе так думать. И тогда мы оказываемся в постели. Это случается всё реже и всегда отвратительно механично. Ты кончаешь слишком рано, как будто хочешь как можно скорее покончить с этим. Вероятно, тебе опять пора подкрепиться. Я не собираюсь притворяться, будто это доставило мне хоть каплю удовольствия. И не понимаю, на что ты обижаешься. Почему у тебя так мало гордости? Меня всегда забавляло слово «сильнее» в твоём контексте. Даже порыв ветра уложил бы тебя на лопатки. В общем-то, у тебя и правда нет оснований верить в себя больше. На что-то ещё способен и ладно. Огонь имбиря перемещается от желудка к паху. Добирается и до рта, увы. Ты совсем не проявляешь инициативу. Я заметила, что на выбор идеального лука в магазине ты тратишь больше времени, чем на прикосновения ко мне. После ты оставляешь на моём теле запах майорана и чеснока. Когда всё заканчивается, я иду в ванную, и мне хочется выблевать собственное бессилие и эту смесь запахов, которая проникла уже, наверное, в каждый уголок моего мира. Не удивляйся, если когда-нибудь выяснится сколько у меня любовников. Когда я у них, в их ванных комнатах, я беру их парфюмы и вдыхаю ароматы, словно это спасительный эликсир. Раньше я, естественно, испытывала угрызения совести. Думала о тебе. Если бы ты узнал, тебе бы было больно, твоё здоровье могло ухудшиться (если такое вообще возможно). Теперь меня это не волнует. Потому что теперь уже нет надежды. По крайней мере для тебя. А может, ты должен узнать и быть благодарным за то, что имея такой богатый выбор я всё ещё с тобой?

Иногда мы разговариваем. Ты чем-то занимаешься в университете, но как твои успехи, я не в курсе. Не понимаю, почему ты не делишься со мной всем. Разве для здоровых отношений это не норма? Так вот мы и живём — вместе, но совершенно порознь. От одного приёма пищи к другому. Каждый готовит своё, из разных продуктов и ест в тишине, тяжёлой, как свинец. Ты ограничиваешься каким-то общими фразами. Так может пройти день, а я и знать не буду, чем ты занимался и что с тобой происходит. В наших разговорах нет близости. Раньше была. Теперь есть диета. Я столько раз говорила тебе, что мне нужны слова, добрые слова. Без них я начинаю думать, что отношения умирают. Ты решил, что близость выражается в другом — в том, чтобы рассказать, что у тебя внутри, поделиться мыслями, в том, чтобы я делала то же самое и покупала тебе тофу с тмином. И я подумала: может если я дам тебе это, ты дашь мне слова. И мы сможем принять потребности друг друга. Ничего подобного. Неважно, сколько сообщений я тебе отправляла, как долго рассказывала о своём дне, делилась мыслями — я не слышала ни одного тёплого слова в ответ. Впрочем, чего я ожидала? Ты ведь мне ничего не даёшь. Прибегаешь домой с пачкой новых гречневых хлебцев. Садишься на стул, жадно их ешь, восклицая в экстазе «какие вкусные!», но нельзя ли задернуть шторы? Я медленно встаю, мысленно прощаюсь с последними лучами солнца, чувствуя, как с каждым движением моё лицо становится всё холоднее. А ведь достаточно было предложить мне попробовать эти твои хлебцы. Думаю, правы те, кто говорит, что «последней умирает надежда».

Я очень удивилась, когда поняла, что ты всё же умеешь говорить нежные слова — но не мне. Я видела, как корпишь над чем-то, но ты так и не рассказал, над чем именно. А я не из тех, кто будет выпытывать. Нет так нет. Говорят, ты написал статью, которую заметили где-то в Англии. И мне кажется несправедливым, что ты заставлял меня думать, будто ты ничтожество. Это заставляет по-новому взглянуть на наши отношения. Может быть, из этого всё-таки что-то выйдет. Смотрю на тебя — и ты будто возмужал немного. Особенно остро я это почувствовала, когда ты вскользь упомянул, что встретил знакомую. Я даже разозлилась немного. Ты должен был мне сказать. И вдруг стало одиноко. Я представила, как ты улыбался ей, вёл оживлённую беседу. Рядом со мной у тебя всегда кислая мина. Ты никогда не реагировал на мои шутки, говорил, что они тупые, так что шутить я перестала. Зато ты начал отпускать ещё больше колкостей. С фальшивой полуулыбкой, будто это не подлость вовсе. «Есть такие люди, в отличие от моих друзей, может, ты это и заметила, которые напиваются до такой степени, что слетают с катушек и не помнят, что натворили» — сказал ты на следующий день после вечеринки, где я напилась. Говоришь, я смотрела на тебя с ненавистью и отвращением. Не знаю, не помню, вполне возможно. Это был наш последний выход в свет. Если тебя что-то не устраивает — скажи прямо. Но ты же трус, ты не можешь. Съешь морковку, оставь меня в покое. А нет, морковку тоже нельзя, там сахар. Как такое вообще возможно? Природа хочет избавиться от тебя как от слабого звена. В Спарте тебя бы давно сбросили со скалы. Ты либо ешь, либо погибаешь. Вот и всё. Какой-то бич нашего времени эти выдуманные диеты. Веганы, безглютенщики, сыроеды… А ты — полный набор пищевых ограничений. Тебе бы кишки вырезать и трубку вставить, с питательной жижей, чтоб хоть какой-то был толк: для тела и мозга. И жили бы спокойно.

Ну вот, наконец, что-то сдвинулось — ты написал статью. Хотя бы какое-то занятие. Наверное, глупо считать, что ты станешь лучше со мной обращаться. Может даже съездим куда-то вместе. Но перспектива делить с тобой постель пугает. И не потому, что что-то может случиться. А потому, что — скорее всего — ничего. Будем лежать в какой-нибудь Португалии, и, кроме вида из окна, который ты всё равно зашторишь, ничего не изменится. А мне будет не хватать прикосновений. Миллионы вкусов и красок на каждой португальской улочке окажутся недоступны Рыба, морепродукты, свиные стейки, кальду-верде, фейжоада, паштел-де-ната. Я читала о них в интернете. В такой обстановке всё должно быть иначе. Ты должен меня хотеть, добиваться моего внимания. Пробовать новые блюда. Вот как мужчина должен обращаться с женщиной. Обеспечивать комфорт. Таких, как я, единицы. Кто-то должен тебе это втолковать. Я уверена, твои друзья завидуют тому, что у тебя есть я. Они хотели бы взять меня в путешествие. А тебе наплевать на это всё. Бред какой-то.

Недавно ты заявил, что я немного располнела. Тактичности тебе не занимать. А ты немного умер, могла бы ответить я. Но ты почему-то думаешь, что твоя немыслимая худоба — это сексуально. Ты смешон. Та твоя знакомая сделала тебе комплимент? Ты же даже одеться нормально не можешь. А потолстела я. Жалко тебя. Может, мне стоит скупить весь лук в городе и выбросить? Мстить тебе — дело нехитрое. Это плюс. Иногда я сжимаю кулаки так сильно, что пальцы болят — лишь бы не заорать, не разнести тут всё. Ты меня достал. Иногда думаю, как было бы хорошо вырваться, уехать, изменить жизнь, встретить настоящую любовь. А потом ловлю себя на мысли: возраст уже не тот. Да и не хочется.

Ты сказал мне это впервые два года назад. Я всё поняла по взгляду задолго до того момента. Я знала, что это случится — рано или поздно. А после — я почувствовала, что больше нет цели. Я получила то, чего хотела. Оставалось лишь поддерживать это чувство в тебе, но мне быстро наскучило. Помню, когда ты это произнес, на плите кипела каша. Гречневая, вонючая. Был летний вечер, ты позволил приоткрыть окно и поднять жалюзи. Я смотрела на чудесно освещённые окна соседей, без штор и занавесок. Встреча с друзьями. Тёплый смех и прохладное шампанское. «Нет смысла притворяться, что между нами ничего нет. Я люблю тебя, и думаю, об этом нужно сказать». Я повернулась к тебе, всё ещё улыбаясь после «визита» к соседям. Перед глазами всё плыло: бурый цвет стен, мутная вода в кастрюле, кожура от овощей на столешнице, кокосовое молоко в стакане. Ты это сказал и дальше вел себя как ни в чём не бывало, бродил по кухне туда-сюда в резиновых шлёпках, жилистыми руками нарезал сельдерей. А я так и осталась стоять, отвернувшись от чужого счастья.

Становится всё страннее лавировать между тобой и другими. Уж не знаю, можешь ли ты себе это представить, но в глазах других я вижу ту страсть, которую когда-то видела в твоих. Я только надеюсь, что никогда больше не прозвучат слова любви. У меня её уже нет, что мне им ответить? Я могла бы признаться, что состою в каких-никаких, но всё-таки отношениях. Но это лишит меня шанса на свидания с пиццей. А я и дальше хочу выбирать: пармская ветчина или четыре сыра. Другие мужчины такие мускулистые. Легко могут меня поднять — и ни один не скажет, что я «поправилась». Они выглядят довольными, когда я с удовольствием ем всё, чем меня угощают. Иногда я лежу с тобой в постели и думаю: будь я нежнее, было бы по-другому? И тогда я решаю стать лучше. Мир переливается яркими красками. Я засыпаю с улыбкой. А когда просыпаюсь, ты всё портишь. Ты ужасный пессимист, которому невозможно угодить. Так что я снова зря старалась. Говорила приятности, ластилась будто кошка. Ты должен меня хотеть. Почему этого нет? Ты сам толкаешь меня в объятия наваристых супов и сочных отбивных.

Терпеть не могу, когда ты ешь. Настоящая пытка. Я злюсь на себя, что вообще обращаюсь к тебе во время еды. Тогда ты начинаешь чавкать от возбуждения — будто смакуешь не только эту свою кашу, но и слова. А я только этого жду, чтобы звук повторился, хотя это как иголки под кожу. Мне опять приходится сжимать кулаки, чтобы не взорваться от злости. Что ты со мной сделал?

Ты должен понимать, что из-за тебя не сложилась моя карьера. Я пожертвовала ради тебя всем, так что единственное, что ты можешь сделать — это не упрекать меня за покупку нового телефона. Он мне нужен, и я не буду пользоваться какой-то допотопной звонилкой только потому, что тебе жалко денег. А эти твои отвары? Они тебе даже не нравятся. И они не помогают. Вот где можно сэкономить. На мне — нельзя. Если бы не ты, я была бы сейчас кем-то важным в международной корпорации. Так, к примеру. Наверняка выучила бы какой-нибудь язык. Говорят, лучше всего английский, но это слишком банально, все на нем говорят. Я бы легко его выучила, в два счёта. Точно тебе говорю. Зная себя, я бы, наверное, освоила что-то очень сложное. Китайский! Я — красивая женщина в белой блузке и юбке, говорю на всех языках мира. Все бы хотели быть со мной. И новый телефон казался бы пустяковой тратой. Красиво звучит, скажи? Всё это я потеряла из-за тебя. А теперь ты собрался на конференцию и даже не подумал, удобно ли это мне. Не говоря уже о том, чтобы предложить поехать вместе. Ты ведь за неё не платишь. А я бы с удовольствием сменила обстановку. Я этого заслуживаю. Наверняка с тобой едет та твоя знакомая, вот в чём дело. Знаешь что? Я даже не ревную, но ты будешь идиотом, если решишь, что она лучше. Ей до меня — как пешком до Китая. Спорим, она не знает китайский?

VII

Наверное, просто себя накручиваю от скуки. Да кому ты нужен. Разве что студенткам. Написал одну-единственную статью — и работа в кармане! Глупенькие, они ничего о тебе не знают. Неужели они не видят этот нездоровый цвет лица? Однажды мы столкнулись на улице с какой-то малолеткой, и я видела обожание в её глазах. «Пан профессор то, пан профессор сё». На очередном фуршете твои коллеги сказали, что я, должно быть, горжусь тобой. А я даже не поняла — чем тут гордиться? Просто махнула рукой. Они посмотрели странно.

Может ты потерял голову из-за студенток, которые глаз с тебя не сводят? Возомнил себя самцом, как я погляжу. Жалкое зрелище. Скоро они все поймут, кто ты на самом деле. Разглядят тебя до костей — так же, как я. Я знаю о тебе всё. От меня ничто не скроешь. Иногда даже хотелось бы заподозрить, что ты шляешься по барам с одной из этих девок. Но ты же не пьёшь, почти ничего не ешь, куда бы ты их привёл? Твоя диета — сплошной антиафродизиак. Мне не о чем беспокоиться. Точно не о чем. А если даже и будет повод, у меня тоже есть поклонники. Но я стараюсь не думать об этом слишком много — иначе начинаю утопать в собственных мыслях, впадаю в какое-то странное уныние. А я не люблю быть в таком состоянии. Мне тогда ужасно плохо.

Нет, ты бы со мной так не поступил. Ну не настолько же ты глуп. Ты прекрасно понимаешь, если я узнаю, то уйду. Без колебаний. А что, если это подтолкнуло бы тебя к действиям? Без меня ты точно не справишься.

Иногда мне просто бывает грустно. Тогда я пытаюсь привлечь твоё внимание — молчу, язвлю, избегаю прикосновений. Раньше это работало, сейчас уже, кажется, нет. Даже когда я плачу — ноль реакции. Но зато, когда плохой день у тебя, если болит голова от гистамина, сахара или чего-то ещё, все должны ходить на цыпочках и держать язык за зубами. Слово не так скажешь — и вот уже ты весь дрожишь. Как желе, которое ты не ешь. А если плохо мне, тебе плевать. Ведь ты должен сосредоточиться на работе. Ради всего святого, я тоже твоя работа! Ты думаешь, ты такой умный, но не понимаешь простых вещей. И не дай бог указать тебе на это. Тут же обижаешься и исчезаешь. Как мандарины по акции перед новым годом.

Мне даже поговорить об этом не с кем. Обычно я хорошо провожу время с подругами, которых осталось не много. Мы вместе обедаем, ходим по магазинам или встречаемся выпить кофе. Это как праздник, выныривание из сумрака. Я обожаю сплетничать и разговоры о мужчинах. И завидую их свободе, подруги меняют партнёров, как надоевшие кастрюли. Интересно слушать про других — нормальных — мужчин. Даже если они не совсем нормальные, но всё же — мужчины. Не такие, как ты. О тебе я почти ничего не рассказываю. Что я им скажу? Что на мой день рождения ты хочешь угощать всех сырой морковкой? Что злишься, если ночью застанешь меня за поеданием бри и стаканом жирного молока? Иногда я говорю новым знакомым, что я одна. Тебя нет. С ними я просто радуюсь жизни. Мы никогда не ходим в одни и те же места, нам нравится пробовать новые блюда, коктейли. Жаль, что с тобой я не могу себя чувствовать так же свободно. Даже если захочу чем-то поделиться, начинаются расспросы — тебе нужно знать все подробности, ты не умеешь просто слушать. Меня это изматывает. Мне не хочется продолжать после первого же вопроса. Иногда я закрываю глаза, чтобы сдержать нескончаемый поток злости. Просто, потому что знаю — ты вот-вот скажешь что-то, что меня выведет из себя. Хорошо, что ты перестал писать, мне бы пришлось сказать тебе, что это не твоё. Ты сам отказался, не знаю под каким предлогом, но работа учёного вариант получше. Ты жаловался, что поэты слишком много пьют. А ты бы, наверное, хотел, чтобы они встречались за кружкой травяного отвара. И заедали его варёным луком.

VIII

Недавно я заметила, что ты одержим своими руками. Можно даже не спрашивать, и так видно, что ты их обожаешь. Эти жилистые руки, выросшие из ещё более жилистых, вечно унылых плеч. Боже мой, ты бы мог заполнить целые архивы своими фотографиями. А если точнее — фотографиями собственных кистей. С намёком на художественность — «я и мои конечности», «прикрываю свою рожу прутиками, которые называю пальцами». И ставишь на аватарку, чтобы все видели, какой ты загадочный тип. Хорошо хоть пасть прикрываешь. Ты вообще когда-нибудь на себя смотрел? По-настоящему. Так, как вчитываешься в состав тофу на упаковке. А я вот смотрела. Ты похож на какого-то гигантского паука. Или мультяшного монстра. Непропорционально долговязый, со свисающими руками, которые странно изгибаются при ходьбе. Будто хочешь что-то схватить у себя за спиной. И шатаешься по дому — тощий, тревожный скелет. Вечно в одних и тех же носках. Тех, что потолще, потому что тебе всегда холодно. Вторая пара — на выход. Всё. Хотя чего ждать от человека, который может ходить в одних и тех же трусах три дня подряд? Душ — это просто праздник какой-то, не знаю в чью честь, точно не в мою. Иногда эта церемония заканчивается мытьём головы, но чаще просто сменой белья, на очередные растянутые и поношенные семейники, которые тебе мама подарила на рождество. А я, дура, покупала себе кружевное. Victoria’s Secret, вся такая секси, чтобы хоть что-то оживить между нами. Разбудить в тебе какой никакой аппетит. А теперь я иногда надеваю это бельё, встаю перед зеркалом и не могу поверить, что я всё ещё с тобой. С тобой, а ты этого не ценишь.

Меня всегда смущала твоя нижняя челюсть, какая-то аномально развитая, чтобы откусывать большие куски еды. Вся утыканная кривыми, пожелтевшими от куркумы зубами. Забавный контраст с верхней губой — тоненькой, слабой. И эта мерзкая родинка, которой ты так гордишься. Как я вообще могла целовать это лицо, да ещё и находить в этом удовольствие? Иногда твой нелепый рот пытается смеяться. Хотя, если честно, это больше похоже на рёв или икоту. С самого начала мне не нравился этот звук — казался мне ненастоящим, вымученным. Достоевский, кажется, где-то писал, что по тому, как человек смеётся, можно понять, поладите вы или нет. Что-то в этом духе. У каждого смех свой, а мне нравится приятный, естественный. Надо запомнить это правило. Жаль, не знала его раньше.

Знаю, ты гордишься своими волосами. «Лучшие волосы в городе», — заявляешь ты. Ну да, красивые. Представляю, как ты отвечаешь на вопрос, в чём секрет такой пышной шевелюры: «достаточно ничего не есть, а волосы мазать оливковым маслом с чесноком». Но если ты думаешь, что они навсегда останутся чёрными, то увы. Ты уже седеешь, бедняга. И если уж зашла речь о волосах, стоит сказать о бровях. Эти существа живут своей жизнью. Они настолько густые и непокорные, что даже удивительно, как они до сих пор не сбежали. Наверняка, когда ты рождался, первыми из утробы вылезли именно они. Когда меня спрашивают, как ты выглядишь, сразу их вспоминаю. Они как твои братья-близнецы, только харизмы в них больше. Сначала я была ими очарована, загипнотизирована даже. Они казались такими непокорными, дикими. И я очень хотела, чтобы та суровость, которую они выражали, превратилась в нежность ко мне. А теперь мне хочется рассмеяться тебе прямо в лицо, когда ты наклоняешь голову и смотришь поверх очков, воображая, что тебе идёт, подчеркивает твою шляхетско-еврейскую внешность.

Ты вбил себе в голову, что карри и куркума полезны. Если цель слиться с оттенком специй, то у тебя получилось. Господи! В этой кастрюле уже пусто, прекрати скрести по дну так, будто от этого зависит судьба мира.

Недавно я не выдержала и призналась, что, в те редкие моменты, когда мы (о чудо!) разговариваем, я не могу на тебя смотреть. Ты постоянно, просто всегда начинаешь вертеть башкой то влево, то вправо. Какая-то идиотская гимнастика, от которой меня укачивает. Я просила не делать так, но ты упрямый и будешь махать башкой ещё сильнее, только чтобы испортить мне настроение. Тебе это нравится. Когда тебя о чём-то просят, ты делаешь назло. О! Или переиначиваешь. «Вчера ты говорила о своих чувствах, теперь моя очередь». Может, я бы и выслушала, если бы ты хоть как-то отреагировал на мои слова. А так — слышу: «Да мне плевать, ничем не могу помочь, давай лучше поговорим обо мне. И не смей повышать голос, потому что у меня внутри всё сжимается». Ты извини, но так это не работает. Может стоит выписать себе травки от этих невротических конвульсий?

Хотя, если честно, я уже вообще не знаю, что работает. Чем старше становлюсь, тем сильнее убеждаюсь, правил не существует. Ничего не работает. Как и твоя диета.

Что-то во мне выгорело. Не знаю, что именно, но похоже, я больше ничего не чувствую. Слышу, как цокаешь вилкой по тарелке, выскребая остатки еды, которой давно уже нет. Я закрываю глаза и пытаюсь уловить хоть какое-то чувство. Пусто. Ничего. Пустота. Я видела, как на макаронах оседает пыль, как гниют помидоры и скисает молоко. И вдруг поняла — на кухне больше нет ничего моего. Любимое печенье, купленное когда-то «для особого случая», — их вытеснили мешки с луком и горы пакетов с китайскими травами. Кажется, я слишком долго ждала перемен. А теперь у меня ни на что нет сил, даже на общение со знакомыми. Зачем? Я разучилась улыбаться. Мне не нужна близость. Всё это рухнет из-за ерунды. Все уходят. Ничего не вечно. Кроме диеты. Я перестала открывать шторы и, кажется, потеряла обоняние. Может, в этом и есть суть жизни — не в чувстве счастья и бурях страстей, а в застое? В этих наклонах головы и пожелтевших зубах? Мама всегда говорила: выбирай так, чтобы не жить в нищете. Как она. Она знает, что такое, когда не на что купить хлеба. Вот только я ничего не выбирала. Всё вышло как-то само собой. А хлеб теперь входит в список запрещённых продуктов. Она говорила, рядом должен быть тот, кто всегда поддержит, будет добрым, любящим. А у меня остались лишь обрывки мыслей и желаний. Где-то когда-то мы были счастливы. Когда-то на кухне были другие запахи. Но всё это распалось.

Я ем то же, что и ты. Всё какое-то безвкусное. Моё тело пропиталось запахом чеснока и карри, иногда я нахожу в волосах луковые чешуйки, а зубы становятся всё желтее. «Запомни этот момент, — говорю себе, глядя в зеркало, — уже ничего не будет как прежде. Запомни черты лица. Откуда эти морщины? Где блеск в глазах? Эх, глаза… Я уже ничего не вижу. Оглядываюсь — и везде тьма. Сяду поудобнее в это тёмном кресле и подожду свою порцию тофу. Я знаю, ты купил новый сорт — то ли с медвежьим чесноком, то ли с победным луком. На вкус это будет как разумный выбор. В самый раз для тебя.

Может хотя бы твоя диета нас как-то сблизит.

«Так жить нельзя. Так ведь не живут. Ну невозможно же!»— повторял я снова и снова. Себе. Потому что никто не говорил мне об этом раньше. Но и порвать со всем этим сразу — как-то глупо. Ещё одна страничка из нашей жизни, заполним её. Точнее замараем.

Я ответила «да». Думаю, хуже уже не будет.