Выпуск №24

Автор: Анна Холодная

 

Северное сияние

 

Наташа всю ночь не спала. От этого голова болела, работа валилась из рук и наваливалась в чате. Нужно позвонить начальнице, попросить, чтобы подменили. А потом одеться и дойти до отдела полиции, оставить заявление о пропаже Вики. Но Наташа совсем не понимала, как объяснить полицейским, кем они с ней друг другу приходятся, и была уверена, что никакого документа от неё не примут, потому что по закону они не родственницы.

Думскроллинг никак не приглушал тревожность. Наташа не могла перестать смотреть на появляющиеся сверху и расплывающиеся от слёз строчки новостных телеграм-каналов. «Мертвую женщину нашли в сугробе в Буграх». «Это она», — пришло в голову раньше, чем раскрылся весь текст новости.

 

По четвергам я ходила заниматься математикой с мальчиком Женей. Только один ученик у меня был по расписанию в этот день. С утра готовилась, искала для него необычные задания, распечатывала таблички, сама выдумывала игры. Женя жил на другом конце того же посёлка городского типа, где мы с Наташей купили себе в ипотеку небольшую однушку на двоих. За стареньким, нашедшим после нескольких переездов своё последнее пристанище письменным столом она работала почти постоянно — три удалёнки, зато свой угол, он в прямом смысле был только её. Обычно вечером, после занятия с учеником, я спешила домой, не заходя в магазины, чтобы вместе пойти в кофейню и просидеть там, болтая, до закрытия. Услышав, что я обуваюсь, Наташа оторвалась от монитора:

— Уже идёшь?

— Ага.

— Сегодня там ужасно холодно. Минус двадцать три как минус тридцать.

— Смешно. Мне тридцать восемь как шестьдесят пять. Я утеплилась, не переживай.

— Телефон взяла? Позвони, как дойдёшь до Жени, я волнуюсь.

— Ну что со мной может произойти? Представь, я спешу, по сугробам, телефон в рюкзаке, влетаю в дом, мне надо раздеться и заниматься, а я буду звонить. Ладно, позвоню.

Комната Жени находилась на третьем этаже большого частного дома. Его собранные дворцы, деревни и корабли лего никогда не меняли своих положений, занимая полностью один огромный стол и несколько полок книжного стеллажа. Пытаясь поскорее справиться с одышкой, я поставила рюкзак на стул и начала в нём копаться. «Чёрт, я телефон оставила на зарядке», — с этой фразы началось наше занятие.

Когда Женя проводил меня и закрыл дверь, я осторожно, чтобы не рухнуть, спустилась с высокого крыльца по обледенелым ступенькам, обошла угол дома и направилась к воротам, которые были закрыты. Обычно Женя нажимал на кнопочку дистанционных ключей, стоя в кухне и глядя на меня в окно. В этот раз, когда я обернулась, увидела, что он погасил свет и скрылся в арке, освещённой люстрой в прихожей. Забыл. Мороз уже щипал меня за щёки. Кажется, я сегодня получу звездюлей от Наташи. Мало того, что оставила дома телефон, так ещё и застряла тут. Слепила снежок и бросила в окно кухни — не долетел, попал в стену. Я вернулась к двери и постучала. Подождала. Постучала сильнее. Никто не открывал. Вся территория домовладения была обнесена добротным забором. Богатые люди в России не очень любят прозрачность своей жизни, впрочем, возможно, бедные тоже. Только у нас нет денег ни на такие дома, ни на заборы вокруг них. Позвонить Жене или его тёте я не могу, потому что я рассеянная транда, а не математичка. Наташа, наверное, сейчас ругает меня куда более неприятными словами. Будет печально замёрзнуть во дворе своего ученика, привалившись спиной к красненькому опелю его опекунши. Утром Женя, тётя, её сын и дочка, как обычно выйдут, чтобы ехать в школу, а тут трупик репетиторши подпирает дверь авто — здрасти, приплыли, неудобненько. Женя жил с тётей, потому что его мама уехала работать в Лос-Анджелес. Сегодня опекунша, по всей видимости, была больна, или же что-то случилось, что испортило ей настроение. Когда я, тяжело дыша, появилась в холле их третьего этажа, она только выглянула из своей спальни, поздоровалась и закрылась.

Я обошла дом, горит только одно окно. Может, крикнуть «Же-ня!»? Неловко как-то. В это время ворота закурлыкали, отъезжая в сторону на несмазанных подшипниках. Фух, вспомнил про меня. Я махнула рукой «пока» в сторону тёмного кухонного окна и засеменила по льду.

Узкая, залитая глазурью, как панцырь дорогущих креветок в магазине «Рыба и икра», дорожка от дома моего клиента стала почти непреодолимым препятствием. Благо, она была обрамлена двумя заборами соседских домовладений, по одному из них я, как древесная лягушка, смогла выбраться из тупика к проезжей части. Дорогу тут ещё хрен перейдёшь. Не зря Наташа так беспокоится всегда. Красться по обочине невозможно — или попаду под машину, или соскользну в канаву с никогда не замерзающим от постоянных бытовых стоков ручейком. Помереть и правда можно каждую минуту буквально. Вечер сегодня точно испорчен. Наверняка она жутко обиделась. Это же я не взяла телефон. Решит, что неосознанно хотела отдохнуть от контроля. А мне нравится, когда ей нужно знать, где я, успела ли, ничего ль не стряслось по дороге. Даже когда это не очень удобно. И я точно виновата в том, что ей сейчас неспокойно. Боже, зачем же так холодно. Кто вообще придумал жить зимой на севере — это противоестественно. Лёд, сугробы, морозильник. Жаль, что я не доживу до того времени, когда квантовая физика сделает возможной телепортацию живых существ, чтобы раз — и дома, под пледом, под Наташкиным боком, с кошкой в ногах, с горячей пастой с мидиями — всё, на что я могла раскошелиться в том самом магазе, — с белым вином и сериальчиком про разводы у британцев, даже хорошо, что такой лютый холод и мы не пойдём в кофейню. Я бы вызвала такси, но телефон… Эти машины когда-нибудь остановятся, чтобы можно было проскочить? Алё! Стоп! Дайте училке перейти дорогу!

На второй час преодолевания сугробов и наледей, ветра с позёмкой в лицо я почувствовала невыносимый голод. Тошнота подкатывала. Даже немного бросало в жар, хоть пальцы ног начинали болеть от холода. Вот уже до нашего микрорайона рукой подать, кончилась дорога между двумя полями, выполняющими в нашем городке роль парка культуры и отдыха. Людей почти нет, редкие фигуры в отдалении, похожие на человечков из Жениного лего.  Даже собачники попрятались. Наверное, их питомцы с лаем и визгом не подпускают их к выходу из квартирок. Всё, добралась до нашего проспекта с рядами пока ещё работающих магазинов, пунктов выдачи товаров маркетплейсов и пивными — по две в каждом доме как минимум, видимо, это какая-то социальная программа от правительства — «доступный алкоголь малоимущим». Жёлтое окно бара In Duke с киношным уютом и перегородками между столами из настоящих дров, сложенных как в поленнице, навело меня на мысль: а не покормить ли себя прямо сейчас? И согреть заодно. Разве я не заслужила, научив мальчика делить числа на простые множители? Да и пройти несколько километров, не сломав ноги — это успех. От Наташки за забытый телефон мне всё равно придётся выслушать много слов о моей безответственности, а после трёх шотов это будет не так болезненно.

За барной стойкой кружился чувачок, из-за оранжеватого фартука похожий на снегиря, шея, руки и даже бровь у него были украшены татуировками в стиле леттеринг, я заказала три шота клюквенной и картошку фри.

— А у нас сегодня акция! Сет из шести настоек по цене трёх шотов!

— А давайте!

С чего начать, когда войду домой, думала я, с: «Вот этот день и настал! Я впервые не взяла с собой телефон и никто не умер!» Как-то это немного пассивно-агрессивно. Наверное, скажу: «Я распездолочь! Прости, что заставила тебя волноваться». Это очень аутоагрессивно, но я ж к психологам не хожу, мне такое можно. И, наверное, она скажет: «Сначала давай сходим к нотариусу, напишем завещания друг на друга, а потом гуляй без телефонов, где хочешь, попадай под машины, убивайся сосулями с крыши в голову, вон в новостях снова писали, что у нас в Буграх женщину на улице зарезали!» Надо посмотреть, как работает нотариус, а чёрт, у меня ж нет смартфона. Инфодетокс. Хорошие настойки.

— А картошечку я дождусь, любезный?

— Ой, извините, у нас кухня уже закрывается, а я забыл ваш заказ передать, забегался на пивных кранах. Давайте я вам в счёт извинения ещё один сет поставлю?

— Ну, валяйте.

Да, надо подарить друг дружке на крещение завещания. На все другие праздники мы уже подарками обменялись. А то не дай бог что, придётся ей половину нашей, то есть тогда уж по сути её квартиры моим наследникам первой очереди отдать. Или выкупать у них. А это несправедливость — она продала свою комнату в коммуналке, чтобы мы могли сделать первый взнос по ипотеке, которую нам ещё платить двенадцать лет. Даже если мои родственники не будут претендовать, это всё равно почти неразрешимые проблемы. Когда говорят: «Зачем вам браки?», «Живите, никто вас не трогает, только не отсвечивайте, не пропагандируйте, не кричите», — хочется врезать. Ах, какой хороший вечер всё же. Сейчас приду домой, Наташка обрадуется, что я жива и здорова, сядем на диване, укроемся на двоих пледом, обниму их с кошкой, горячей пасты с мидиями в сырном соусе поем, а то картошки мне так и не дали… сериал…

— Мадам, вам дома будет куда удобнее спать, поверьте! А то мы уже закрываемся…

— А я вам ничего не должна?

— Да что вы! Нет! Надеемся, что вам понравилось. И что вы как-то дойдёте до дома.

Какой милый, заботливый снегирь. И напоил, и одеться помог, и под ручку вывел… Про картошечку мою только забыл. Чёрт, как же тяжело по льду. Ладно. Надо прилечь в снег, охладиться, протрезветь немного и быстренько добежать до дома. Тут осталось-то три двора всего. Небо у нас каждый вечер дают какое! Черничный мусс и рассыпанная в нём радужная карамель. Я никогда не видела полярного сияния, а вдруг это оно, только там, за облаками. Как же тут тепло, хорошо.

 

 

Спасти живодёра

 

I
Когда-то друзья могли просто появиться на пороге, без предупреждения, без предварительного сообщения текстом или голосом в один из твоих девайсов. Это правда, я сама жила в те времена. Теперь всё не так. Прийти в дом без предупреждения могут только служащие госучреждений. Однако в тот вечер на моём пороге появилась Лин. Нашей дружбе уже лет двадцать, она та, кому я смогу доверить даже своих кошек, а они мне как дети, ведь родить внутрь этого мира даже одного ребёнка мне не хватило ни безрассудства, ни эгоизма.

Увидев Лин в дверной глазок, я почувствовала, как кожа на голове захотела освободиться от волос. Открыла дверь и молча втащила её внутрь за пальто.

— Что случилось?

Она медленно разулась, достала из штанов телефон и положила его в комнате между матрасом и подушкой, и мы прошли в кухню, где дожаривала картошку Агнесса. Подруга плюхнулась на стул, широко расставив ноги, опустила голову и наконец ответила:

— Сегодня у меня на пороге появился муж Энн, помнишь, с моей работы, вы с нею встречались на моём дне рождения. Он сейчас у меня.  И надо посоветоваться.

— А, та, про которую ты предупреждала, что её муж поехал туда, чтобы я вдруг не поскандалила, узнав это внезапно. А кем он там был?

Лин достала из внутреннего кармана жакета огрызок карандаша и небольшой блок квадратных бумажек, вытащила одну. Под рукой появилось: «живодёр. бежал оттуда».

 

Привет, Тима, высылаю тебе первую часть обещанной тебе истории, произошедшей с нами пару месяцев назад, той, о которой я не могла тебе рассказать прямо по соображениям безопасности, а ты посоветовал всё облечь в фантастичеcкий рассказ. В том почтовом клиенте, который у нас якобы считается надёжным, есть ограничения по знакам — шлю несколькими отдельными сообщениями. На создание даже плохонького выдуманного мира у меня не хватило таланта. Поэтому написала как было, и будь что будет. Вовсе не уверена, что ты получишь это сообщение. И совсем не в курсе, знаете ли вы там, что этим тут удалось сделать так называемый «суверенный интернет». Две недели живу без твоих живительных утренних посланий и не просто тоскую, а испытываю ломку. Агни смеётся надо мной, она всегда называла нашу с тобой переписку романом, теперь же говорит, что он неоконченный. А мне было важно выполнить данное тебе обещание и рассказать о случившемся, пусть даже тебе и придётся увидеть меня с дурной стороны и, возможно, осудить. Продолжу писать на твой мейл и буду каждый раз нажимать кнопку «отправить», а после удалять у себя информационные следы этого текста, насколько можно тщательно. Не устаю за тебя радоваться и переживать. Хорошо, что ты успел уехать. С твоим домиком всё в полном порядке, мы продолжаем туда приезжать и присматривать за ним и участком. Мне придётся в рассказе кое-что пояснять, представляю, насколько тебе там многое может быть непонятно теперь.

 

Живодёры — самый востребованный товар сегодня. Их забрасывают на жёлтую территорию отлавливать птиц и зверей и проверять их на настоящесть — сделать это можно, только убив и разделав животное, дальнейшие, более глубокие методы выявления ненастоящих тварей держатся в строгой тайне. Все живодёры находятся под жёстким контролем, изначально их даже чипировали, но чипы закончились, новые не ввозили из-за санкций, а производить их в красной зоне не могли, потому что все специалисты уехали или погибли. Ненастоящие млекопитающие и птицы стали в последнее время чуть ли не единственным оружием жёлтой территории, во всяком случае нам так рассказывали в официальных источниках. Неофициальных не стало пять лет назад. Примерно в то же время в результате операции сил фиолетового сектора уничтожили диктатора красной зоны. Но диктатура осталась. Они просчитались, выбрав военные методы, уверяя и всех прочих, что победа на фронте обеспечит победу над режимом красной зоны. Подпольщики красной зоны ждали помощи извне и передавали, что бороться нужно так, как они бы боролись с международной мафиозной структурой. Но с такого рода образованиями никогда никто и не думал бороться, поэтому и подходящих методов не выработалось.

— Ты соображаешь к кому пришла с этой проблемой?

— Хотя бы совет. Что делать. Дня через три его хватятся, объявят в розыск.

— Но почему я?! Ты своим присутствием тут уже ставишь нас под удар. Мы торговки рыбой. Долбаной, вонючей рыбой. Мы у них первые на прицеле. После того как в новостях стали каждый день показывать задержания рыботорговцев за измену, якобы они получали какие-то методички из фиолетовой зоны на носителях, спрятанных в рыбьих телах, стало ясно, что пришёл наш черёд. Плюс ты ж понимаешь, что живодёры кончаются. А нас и обучать не нужно. Снять шкуру, вспороть брюхо, вынуть кишки, отхерачить башку – это к нам. Как ему вообще удалось выбраться?

— Увольнительную дали на три дня, с ума он сходить начал. А командирам зачем ещё одна головная боль. Дали заслуженные три дня выходных со справкой, что ему можно перемещаться везде в красной зоне. Он решил, что не вернётся туда, приехал домой. Жена в панике, она ж понимает, что это первое место, где его станут искать. Отправила ко мне схорониться, переждать и придумать хоть какой-то план.

— Долбоёб.

— Есть такое. Умный не попал бы туда. У него был вариант уехать за пределы, но он сказал «не, ну а чо, пацаны пошли – и я пойду, чем я лучше».

— Ещё раз мне попробуй теперь пояснить, почему из-за этого хуемота теперь как минимум три женщины, приходящиеся ему никем (хвала небесам), должны рисковать головами и спасать его тухлую жопу?

— Ты не его спасаешь. А меня. Вообще-то мы подруги. А это горе сейчас лежит у меня дома. Если помнишь, ты поклялась забрать себе мои науброуки.

— Да что ж, сука, за день такой сегодня…

Агнесса молчала, а дожарив картошку, хлопнула по столу деревянной разделочной доской и так же звучно поставила сковороду на неё и выдала каждой по вилке.

 

II

За ужином мы договорились не связываться никаким иным способом, кроме встречи завтра на рынке.

С Агнессой после ухода Лин поругались, она хотела, чтобы я радикально выставила заставы на своих личных границах и как можно быстрее переложила ответственность за дальнейшую судьбу живодёра на кого-то другого.

 

Привет, Тима, я по-прежнему без связи хоть с кем-то за пределами нашей зоны. Но шлю через анонимайзер продолжение, ну а вдруг, всё же мои письма преодолеют цифровые затворы этой их «суверенности». Надежда моя дышит на ладан, и наверное, мои письма тебе или никому – исключительно, способ продлить её существование. Это уже не надежда на то, что кошмар хоть чем-то закончится на нашем веку, а на то, что кто-то узнает малую часть из всего происходящего.

 

Я говорила, раз возник разговор о науброуках, значит, от меня Лин ждёт дружеской самоотдачи. Но был и ещё один валун в огороде, который мы не могли не принимать во внимание. Передать дело в чужие руки означало создать ненужные информационные следы в интернете, ставшим теперь в прямом смысле неводом для поимки любого шевельнувшегося. Можно было обратиться к боту-инструктору по переправке людей из красной зоны в фиолетовый сектор. Но если бы эту связь обнаружили, то выявили бы нашу причастность к побегу за границу не просто преступника, «изменника родине», но и ценного информатора, то есть мы бы стали поставщиками его им, что карается в разы жёстче, чем его грехи перед отечеством.

Агнесса ещё раз прокляла тот день, когда связалась со мной, и тот день, когда я дала пьяное дружеское обещание снять с умирающей Лин науброуки.

Утром мы заправили наш драндулет под завязку, положили две канистры бензина в багажник, чтобы не следить по дороге транзакциями и поменьше светить лицом перед камерами на заправках. Подъехали к рынку, оставили машину на стоянке и как ни в чём не бывало встали за прилавок работать.

Мы играли роли обычных торговок рыбой, чтобы соседи по рынку не настучали на нас в следственный комитет, ведь со вчерашнего вечера мы из мирных гражданок превратились в пособниц беглого живодёра. Чувство, что об этом может стать известно любому, меня не покидало. А Агнесса за весь день ни разу не обратилась ко мне, и было видно, как челюстные мышцы стискивали её зубы. Но сейчас я хотя бы понимала, на что именно она злится.

В обед одной из покупательниц рыбы оказалась Лин. Мы не подавали вида, что знакомы, она выбрала трёх судаков, отдала купюру – без сдачи – и ушла. На купюре тонким карандашом было написано: «В 5 на 11 км трассы N 14. Отвезёшь его в Рагули».

— Я вернусь. Мне нужно двое суток, чтобы отвезти его туда. И двое – добраться до дома, – пыталась я успокоить Агнессу в машине, когда мы ехали на встречу с Лин.

— Где меня уже не будет!

— Почему?

— Потому что я ухожу от тебя.

— Почему?

— Потому что ты не можешь сказать «нет». Нам же мало творящегося вокруг, нужно обязательно вляпаться во что-то ещё более опасное!

 

III
После того как Агнесса пересела в машину к Лин, чтобы оставить меня и уехать по домам, а рядом со мной появился ничем не примечательный пассажир в синих джинсах, синем свитере под тонкой чёрной курткой-пуховиком, с одним только рюкзаком, мы ехали молча час. Даже не представились друг другу. Но живодёр начинал ёрзать. Он тяготился моим неприязненным отношением. Мне было жаль времени, которое я проведу с этим типом, а не с Агнессой, не верилось, что она реально уйдёт – позлится и простит. То, как редели ели вдоль дороги, уступая место лиственным деревьям, а дворники сгоняли ноябрьский дождь с лобового стекла, немного успокаивало.

 

Тима, привет. Это третья часть моего рассказа. И если ты всё же это получаешь, хочу, чтобы ты знал, что хоть нам тут и выписывают таблетки, притупляющие все чувства, чтобы мы массово не падали с высоких этажей, я думаю о тебе с нежностью и благодарностью за нашу дружбу и поддерживающую переписку вплоть до этого блэкаута. Сегодня ровно месяц, как нам отрубили связь с другим миром. Но, как ты понимаешь, это не может принести горя больше, чем многие из нас уже испытывали из-за невозможности прекратить эту бессмысленную войну. И тем не менее я скучаю по тебе. А увидеться уже не мечтаю – не получается мечтать. Если ты разочаруешься во мне, узнав всю историю, хочу надеяться на твоё прощение.

 

Жажда прощения никогда не утихает во мне, но в тот момент, в дороге, она сконцентрировалась только на одном объекте, на самом близком, Агнессе, тогда мне было уже не важно прощение бывших друзей и неизвестных мне людей, винивших нас в том, что началась эта нескончаемая война, в том, что мы жили тут и боялись стука в дверь больше, чем попадания снаряда в наше окно. Мгновенная смерть лучше смерти от пыток – от одной только этой мысли заныло в заднем проходе. Желание смерти от снаряда – ведь тоже надежда на некое искупление, прощение. Можно ли утолить такое алкание прощения? Вряд ли. Наверное, это то, что сопровождает нас если не с рождения, то с начала осознавания себя – потребность во всепрощении и невозможность его обрести в этом мире. И дело совсем не в первородном грехе. А в том, что мы попали в ужасный, до нашего зачатия заведённый мировой порядок, влиять на который каждый из нас может столь же мало, сколь слёзы любого человека способны повлиять на уровень мирового океана. Хорошо, что этот хмырь рядом уснул. Хотелось молча доставить его в Рагули, а там пусть он стал бы не моей проблемой.

Однако при всей неутолимости желания прощения я не находила внутри себя сожаления о том, что оказалась именно в этой точке истории. И теперь считала себя обязанной рассказать, передать в условно иной мир, в некое возможное будущее свидетельства изнутри, словно это и можно было выбрать для себя в качестве искупительной миссии. Может быть, окажись я чуть ранее в фиолетовой или жёлтой зоне, то тоже стала бы там торговкой рыбой, но мне скорее всего не пришлось бы искать оправданий своего существования. Сейчас я еду по знакомой степи и знаю, что вот-вот на горизонте покажется горный хребет, мой выбор – быть перевозчицей мобилизованного живодёра, покинувшего зону боевого задания с намерением никогда туда не возвращаться, то есть соучастница преступления против государства. Много раз я представляла то, как я обретаю этот статус, но ни разу это не было таким бесславным и мерзким, каким оказалось в реальности.

— Кем вы работали до войны? – занятая мыслями и созерцанием дороги, я не заметила, как он проснулся.

Обычно я не отвечала на этот вопрос, потому что сама смена моего рода деятельности могла означать неблагонадёжность. Но мой пассажир – без пяти минут в розыске беглый раб, поэтому тут опасаться мне было точно нечего.

— Журналисткой.

— Понятно.

— Понятно что?

— Что больше вам негде работать. Средств массовой информации не осталось. Есть только средства пропаганды, средства массового зомбирования.

— Ух ты!

— Что «ух ты»?

— Вы это понимаете? Кем же вы работали до того, как пошли добровольно, по повестке служить живодёром?

— Ваше осуждение в тоне мне понятно. Я работал учителем биологии в школе.

— Удивительно.

— Что именно вас удивляет?

— Что людей без мозгов когда-то принимали на работу в школу.

Сейчас уже не помню, что именно и как он мне после этого говорил, а сочинять не стану. Но посыл его ответа был в том, что он готов со мной согласиться, что поступил неумно, отправившись добровольно помогать военным уничтожать людей, захватывать территории, уничтожать и грабить дома и предприятия в так называемой жёлтой зоне. Он говорил, что его влекло романтическое представление о восстановлении справедливости, он мнил себя защитником неких угнетённых, бедных шахтёров и их семей, страдающих от безработицы, дискриминации и гражданской войны. Плюс он не собирался брать в руки оружие. Он соглашался на миссию живодёра – обнаруживать псевдоживотных и уничтожать как оружие. На гражданке он был убеждённым антимилитаристом и анархистом, не признавал государств, границ и виз.

— И в чём же ты разочаровался? Живём теперь в мире, где все страны образовали государственные союзы и поделились на три зоны, — многополярность, о которой ты так мечтал. Что там, в жёлтой зоне, «цели достигнуты»? Что ж ты оттуда бежал? И теперь уже и рад покинуть нашу замечательную красную зону с её тоталитарным режимом, но Комитет Духовности законопатил границы на вход и выход ради сохранения нравственных ценностей народов, населяющих эти проклятые территории.

— Сейчас везде не лучше: в жёлтой тоже режим, военная диктатура, управляемым Советом Свободы и президентом. В фиолетовом секторе — объединённые тоталитарные режимы, поддерживающие войну только потому, что жёлтая и красная зоны для них – всего лишь рынок сбыта военных технологий.

— Если начался вотэбаутизм, то разговор пора сворачивать.

Вдоль гладкого, ровного и прочного, без выбоин, ухабов и трещин дорожного полотна тянулись поля, расчерченные лесополосами. От горизонта до горизонта мы ехали большую часть пути одни, редкие фуры то показывались в зеркале заднего вида, то растворялись. Но вот прицепился старый, ржавый, дырявый уаз-таблетка, держащийся только на идиотских национально-духоподъёмных наклейках, густо его покрывавших. И меня прорвало.

— Ну, ладно, блядь, ты такой ебаный лыцарь в золотых доспехах, спаситель, освободитель! Ты не видел и не знал, что у тебя под носом власть, по приказу которой ты отправился воевать против людей, что тебе лично да и стране, за которую ты жопу решил себе порвать, нихуя плохого не делали, сажает в тюрьму и на швабру врача, спасавшего жизни людей, а освобождают людоеда-психопата, который возвращается и снова насилует, убивает, расчленяет и жрёт людей? Ты не видел? Кидают в тюрягу детей, больных раком, стариков и старух, которые позволили себе в интернете написать, что развязывание войны – то, чего не должно случаться! Амбалы с автоматами по доносам выбивают двери, вламываются в дома тех, кто хоть раз в жизни выходил на улицу с плакатом, а если будет мужик дома жену пиздить – ответят, что их семейные разборки, полиции там делать нечего. Целые группы у тебя на виду одной бумажкой признают террористами только за то, что у них глаза карие или не растёт борода – это тебе нормально? Я не говорю про дворцы, хер с ними, но если ты такой защитник обездоленных, ты не видел, что творит то государство, именем которого ты способствовал многочисленным убийствам людей? Это государство может нести мир или хоть что-то, похожее на справедливость? Ты вообще способен верить в любую информацию от таких деятелей?

— О, я смотрю, у тебя прям накипело. А вот всё то, что ты мне сейчас рассказываешь, – где гарантия, что это не пропаганда некой другой стороны, а правда?

— Ты ебонат?

— Ну, я понял, что, кроме оскорблений, у тебя для меня ничего не будет.

Я резко взяла вправо, съехала на обочину и тормознула.

— Выходи из машины!

— Да ладно!

— На хуй пошёл из моей машины.

В зеркале заднего вида показалась легковушка с проблесковыми маячками красного и синего цветов. Я даже не успела почувствовать страх.

— Сидеть! Молись, чтобы они проскочили.

Но они явно давно скучали, и мы попались им как возможность хоть чем-то развлечься. Из остановившейся перед капотом устаревшей корейской тачки вышли два мента и одновременно встали у передних дверей моей машины. Я опустила стёкла.

— Старший оперуполномоченный гэ у эм вэ дэ по октябрьскому бу-бу-бу. бу-бу-бу, бу-бу-бу… капитан Аздецкий, документы ваши посмотреть.

— Ээээ. А можно сначала ваши? Мы ничего не нарушали, на каком…

— Выйдите из машины, руки на капот!

— Погодите, основание для всех этих ваших действий какое?

Оба полицейских одновременно взялись за автоматы и направили стволы на нас.

— Из машины! Руки!

Мы повиновались, и тут же оказались в наручниках, нас повели к полицейской тачке, усадили на заднее сиденье, отгороженное сеткой. После этого они обыскали мою машину, забрали из бардачка бумажки, канистры с топливом перегрузили себе в багажник и повезли нас грунтовыми дорогами через поля, непонятно куда.

И тут он вдруг сказал: «Я Влад». Было слышно, что его горло пересохло. За всё проведённое совместно время мы не удосужились придумать хоть какую-то легенду для, например, этого случая. «Яна», — решила не врать я.

 

IV
Помещение, в котором мы оказались посреди ночи, никак не походило на полицейский участок. Скорее всего, это была заброшенная кошара. Менты нас заперли в помещении со стойлами и ушли.

— Что делать будем? — спросил живодёр.

— Спать. Как показывает мой опыт, лучше всего в таких ситуациях использовать каждую возможность для подзарядки батареи.

— А мне Лин говорила, что ты сидела. За что?

— А знаешь, что в тюрьме не принято рассказывать за что? А мы сейчас примерно как в тюрьме, так что ложись на пол и спи.

— Тут пол земляной, я простыну.

— А в зоне военных действий ты в пятизвёздочных отелях ночевал?

— Я думаю, что ты выступала против войны, поэтому и посадили.

— Умный, да? Нет, за то, что мы выступали, нас не поймали. А сидела я за распространение порнографии. Я в интернете организовала ресурс, в который через бот женщины могли анонимно скидывать дикпики, которые им присылают разные мудилы типа тебя. А через другой бот эти дикпики можно было запрашивать в личку за небольшие деньги. Но мне это приносило заметный доход, ты не представляешь, скольким мужчинам была интересна такая услуга.

— Мужчинам?

— Именно!

— За три года работы ников с женскими именами было примерно как пальцев на руке. И миллион чуваков, которым позарез были нужны фотки членов.

— И как на тебя вышли?

— У некоторых любителей слать дикпики вполне узнаваемые причиндалы. Как оказалось. Мне потом рассказали, что глава одного ведомства не только слал всем сотрудницам свой изогнутый с татуировкой kiss me, но и совал его в разные места стажёрам и помощникам мужеского полу. Один оказался ревнивым. Получив себе среди прочих картинок знакомый старый хер, устроил скандал высокопоставленному папику. Ну, тот поставил на уши всех подведомственных хакеров, меня вычислили. Задержали на входе в метро. Гордость меня распирала за то, что и следователи, и прокуроры, и судья смотрели на меня как на суперопасную женщину, причинившую боль им лично: каждый из них хоть раз в жизни да согрешил отправкой своего писюна кому-то в личку.

— Да, ты реально пиздец баба.

— Заткнись и спи.

 

Тим, снова привет. Пришлось в рассказе и про отсидку написать, хоть ты и в курсе этого дела был. Надеюсь, это хоть немного придаёт живости повествованию. А вдруг ты решишь показать этот рассказ Данику или кому-то ещё, пусть будет не занудно читать. Мы так и не знаем, добрался ли он к тебе, разрешили ему поселиться недалеко от тебя, есть ли у вас возможность бывать вместе. Это очень странное чувство – словно мне ампутировали кусок жизни – невозможность узнавать про то как вы там. Что-то разнюнилась. Хорошо, если в никуда, а вдруг ты это всё же прочтёшь… Хоть бы.

 

• дверь в полуразваленное помещение для скота с лязганием и визгом заржавевших петель отворилась, пахнуло пряным осенним воздухом с примесью яблочной гнили. С пола я увидела чёрные узкие джинсы и очень, очень, очень дорого выглядящие ботинки из коричневой кожи. Я посмотрела вверх на всю его фигуру — какой-то бородатый дровосек-метросексуал с журнальной обложки, абсолютно не похожий ни на одного из вчерашних полицейских.

— Просыпаемся, поехали, – незлобно и негромко, словно мы его только и ждали, сказал он.

Молча пошли за ним. Руки у нас уже были свободны, и этот человек не стремился нас связать или как-то напугать, просто открыл заднюю дверь какого-то невиданного китайского джипа, мы влезли, он сел за руль, и поехали. Горы были уже не на горизонте, а вокруг, но где именно мы находились, было непонятно, и ситуация совсем не располагала к задаванию вопросов. Мы въехали в селение, на улице которого были только частные домовладения, с глухими заборами и безглазыми стенами домов. Остановились возле железных автоматических ворот. Наш водитель нажал на экране смартфона на верхний вызов: «Серж, забирай новеньких».

Ворота приоткрылись так, чтобы мог выйти человек, но не въехать автомобиль. Щуплый лет сорока чел в бомбере, чёрной бейсболке, трениках и в кроксах через окно пожал руку оставшемуся сидеть водителю, открыл дверь с моей стороны и головой показал, что нужно вылезать.

Вагончик, в который нас впихнул щуплый, оказался большой душевой с тремя отсеками. «Раздевайтесь и мойтесь сами», – произнёс чувачок и вышел. Мне было уже настолько пофиг, что я сняла всю одежду при живодёре, встала под душ и включила воду. Он отвернулся, медленно разделся, прикрывая руками пах, зашёл за соседнюю перегородку и тоже стал мыться.

— А знаешь, — решила его немного успокоить я, — Лин поймёт скоро, что я не вернулась вовремя, она обязательно начнёт нас искать. И найдёт. Потому что я должна снять с неё науброуки.

— А что это?

— О, приятель, ты этого не хочешь знать, поверь.

— Нет, раз мы уже приятели, то рассказывай.

— Это такие магические подштанники из кожи, снятой с закопанного мертвеца. Когда-то кто-то, я не знаю кто, договорился с одним человеком, тот дал добровольное согласие на использование своего трупа в ритуальных целях, то есть для снятия целиком в виде штанов кожи. Новый владелец эти брюки надел или надела на себя, они прилипли намертво, украл или украла, почему-то я верю, что это была ведьма, монетку у бедной вдовы, обернула её бумажкой со специальными руническими надписями и положила в мошонку. Получились притягивающие бабло и удачу рейтузы. Однако, чтобы не попасть в ад и продлить действие в этом мире такой охрененной магической штуковины, владелице надо было найти преемницу или преемника, который бы согласился надеть на себя эти штаны и проходить в них оставшуюся жизнь, до следующего переодевания на другого. При этом надевать эти леггинсы нужно особо — всунуть свою правую ногу в них, пока левая штанина ещё находится на предыдущем носителе.

— Ты умом поехала? Или шутишь со страху?

— О! Да ты вдруг решил проявить чудеса критического мышления! То есть в священную и спасительную для людей в жёлтой зоне бойню ты поверил, как в благое дело, а сейчас считаешь, что я издеваюсь над тобой и выдумываю всякую хрень? Как это вообще работает в твоей башке?

В душевой появился щуплый. Он уставился на татуировку кобры на лопатке живодёра. И задёргался натурально: перевернул лавку, на которой лежали наши вещи, кинул на мокрый пол то, что принёс нам для переодевания, достал из штанов смартфон и дрожащими руками стал тыкать в него.

— Русик, на, ты вообще нормальный? Ты, на, видел, кого ты, на, притащил? Ты мне раба Алёши Простуженного привёл! Я, на, покойник теперь. Лёша не прощает таких вещей, на. Как я буду отмазываться? Чо менты? Чо менты? Они их, на, раздевали? Осматривали? Вы, на, там вообще попутали! Кто так работает! Мне чужого не надо, на. Приезжай и сам пиздуй улаживать, на, — орал щуплый, а после налетел на Влада: — Ты чо сразу не сказал, чо работаешь у Алёши?

— Кто? Я? — он побледнел.

— Да, мы у Алёши Простуженного работаем. Отпусти, мы вызовем такси и сами вернёмся к нему, — я решила импровизировать.

— На тебе нет клейма Лёши. Он своим мулам, на, всем кобру на спине бьёт.

— Мне не успели ещё. Нас сразу на дело послали.

— Не пизди мне тут, на, бабы у него только одним делом заняты, на.

Он заломил мне руку и повёл голой через двор в дом. На окнах решётки. В доме убрано, на ковры, мебель старая, но из цельного дерева. В комнате в полностью обитом зелёным велюром кресле сидела пожилая женщина в платке, трикотажном халате и галошах, надетых на шерстяные носки.

— Мама, на, я тебе новую сиделку привёл.

Не поворачивая головы, глядя перед собой, бабка протянула руку. Этот хмырь подвёл меня, она стала ощупывать тело, попросила наклониться, провела рукой по лицу и мокрым волосам.

— Зовут как?

— Яна. А вас?

— Послушай, Яна, и запомни: звать я тебя буду Эльмирой, мне так удобней, а вопросы ты мне задавать не должна, я всё сама скажу, что нужно будет. Сержик тебя проводит в комнату, одежда там есть.

 

V
Так началось моё рабство в доме слепой и очень властной старушки, работавшей известной в местах, где я оказалась, целительницей Марией. Меня не били, не насиловали, но дом был крепостью, из которой мне невозможно было вырваться. Каждое утро после того, как я готовила и подавала Марии завтрак, щуплый приезжал во двор, открывал кодовый замок, выключал сигнализацию, забирал мать, сопровождал её в небольшое соседнее с домом строение типа мазанки, там она принимала клиентов до трёх дня. Потом он возвращал её, ставил дом на сигнализацию, запирал его и оставлял нас вдвоём. Продукты привозил другой работник, не знаю, был ли он тоже раб или ему платили, я видела его только в окно, когда он проходил по двору и ставил пакеты с продуктами на порог, чтобы щуплый их занёс. Так я прожила чуть больше месяца. Однажды щуплый появился не в урочное время и не один. С ним вошёл парнишка, тоже в бейсболке, с чемоданчиком инструментов, огроменным мотком кабеля. Под козырьком мелькнуло на мгновение лицо Лин.

— Эльмира, иди в комнату, — спокойно сказал Серж.

Я пошла, закрыла дверь, щуплый через несколько секунд повернул снаружи ключик.

Сердце колотилось, кровь так ударила в голову, что стало страшно — за мной пришла Лин, а я упаду с инсультом вот-вот. Но когда циркулярная пила разрезала хлипкий замок моей кельи, я почувствовала прилив сил, и мы бросились бежать, перелезли через каменную кладку забора, потому что ворота Серж предусмотрительно закрыл, а Марию увёл в её рабочий домик, чтобы шум и пыль от проведения оптоволокна ей не навредили.

Лин в какой-то душегрейке с логотипом какого-то местного провайдера и бейсболке тащила меня за руку, пока мы не забежали за угол улицы с глухими заборами, где стояла моя машина, а за рулём была Агнесса. Не успели захлопнуться двери, как она ударила по газам, я даже обернулась глянуть, точно ли успела Лин запрыгнуть назад. Мы мчались по уже примороженным началом зимы просёлочным дорогам, пытаясь не выезжать на магистрали, чтобы не повстречать тех самых ментов.

— Как вы меня нашли?

— Это всё Влад. Когда его привезли с извинениями и баранами к рабовладельцу Алёше, местному наркоторговцу и владельцу небольшого аграрного холдинга, тот взял баранов, Влада и сказал привезшему их чуваку, типа, ладно, живи. А потом рассмотрел нашего живодёра и говорит: «А ты кто?» Тот ему рассказал, что он герой, был на войне, а сейчас находится в отпуске, случайно вот менты на дороге поймали и отдали некому Сержу, а тот испугался и велел с извинениями везти сюда, к Алёше. Рабовладелец с юмором оказался, повеселился, накрыл стол, они забухали, а утром Влад пешком да автостопом обратно в Питер отправился, чтобы нам показать, где ты.

— А сейчас с ним что?

— Так мы его всё же в Рагули отвезли. Он там у двоюродного дяди, пенсионера из госбезопасности переждёт, а если его искать не будут, тот ему поможет горами уйти в фиолетовую зону. Он тебе тут письмецо оставил.

Агнесса открыла бардачок и достала свёрнутый вчетверо лист А4, протянула мне.

«Яна, я знаю, что ты меня презираешь. Уверен, что заслужил это. Но я принял одно важное решение. Хочу, чтобы ты, когда я помру, сняла с моего трупа кожу и сделала ещё одни магические штаны, надев их на мою дочь. А уж она, как и Лин, выберет человека, которому завещает их перед её смертью принять. Я найду тебя. Влад».

Скомкав листок, я выкинула его из окна машины на ходу.

— Мусорить нехорошо, — сказала Агнесса.

— Бросишь меня из-за этого? — улыбаясь спросила я.

Её губы слегка дёрнулись, и у глаз появились морщинки.

 

Привет, Тима, это последняя часть истории, которую мне обязательно нужно было тебе рассказать. Меня иногда распирает от невозможности фиксировать и передавать, мне кажется, что даже внутри всего пиздеца сейчас мы так разобщены, что не видим и не осознаём, что происходит с нами в целом, как с обществом. И я боюсь, что, если вдруг стены в одночасье рухнут — я не вспомню ничего из наших бесконечных будней мерцающего существования или сочту это всё больше неважным для хроник. Конечно, про науброуки я ему наврала, это была наша с Лин шутка, которую понимали только мы и Агни. Однажды, когда у нас ещё были соцсети, я увидела фото музейного экспоната, похожего на часть мумии ниже пояса, с пенисом. На самом деле это называется «науброук», но мы по аналогии с «брюками» стали добавлять окончание. Боже, твоя подруга по-прежнему зануда. Особенно смешно будет, если ты никогда не прочитаешь эти письма. Но может, их обнаружат в неких тенётах цифровой суверенности товарищи майоры и решат, что я ебанашка. Впрочем, ты знаешь, что это действительно так. Так вот мы с Лин тогда сидели в баре и полезли в ещё существовавшую Википедию смотреть, что это. Реально магическая вещь у ирландцев, технологию создания и передачи я пересказала точно. Лин была впечатлена некроподштанниками и взяла с меня обещание снять с неё науброуки, что означало просто не оставить никогда в беде. С тех пор такое у нас напоминание о взаимовыручке было. Прощаюсь. Ничего не спрашиваю, знаю, что не получу твоих писем. На днях виделись с твоей мамой. Она держится. Да ещё и меня подбадривает. Очень надеюсь, что ты всё поймёшь верно и эта история не станет для тебя очередной «сказкой про нашего мальчика».

 

Привет, дорогой Тим. Последний раз я писала тебе месяца три назад. Сейчас я почти уверена, что ты не получаешь этих писем. Также я уверена, что о них ничего не знают органы, иначе я вряд ли бы сейчас имела возможность снова заниматься этим странным делом. Историю про живодёра ты получил полгода назад. Сейчас жалею, что поспешила его отправить, хоть, ты и не прочтёшь его. Но ты бы охренел от продолжения. Которого не будет, ведь у меня не сохранилось ни единого абзаца того рассказа. Однако ты должен знать. Месяца три назад я перестала принимать таблетки, которые притупляют чувства. Меня быстро накрыло состоянием непроходящей боли, и я в один из дней собралась поехать за рецептом в клинику и сесть на них снова. В метро мне стало невыносимо плохо, меня словно стало расслаивать на части, я не помню, почему оказалась у края платформы, но помню, как уже делала шаг, глядя на нелепую морду локомотива, и тут меня сзади резко дёрнуло за куртку так, что моя жопа растеклась по каменной плитке на полу. Я с трудом, словно вокруг меня был кисель, посмотрела на человека, наклонившегося ко мне с вопросом «ты как?». Это был он.

Мне хотелось, чтобы он пояснил, что тут делает, почему не скрылся, почему не пойман, предложила пойти выпить. Но живодёр повёз меня к врачу. Потом мы вместе зашли в аптеку, мне пришлось при нём выпить таблетку — не отставал. Порывался проводить домой, но мне не хотелось, чтобы он знал, где мы живём. Но и отпустить просто так я его не могла, попросила купить кофе и посидеть на лавочке. Он рассказал, что жене месяц назад на него пришла похоронка и запаянный гроб со всеми подтверждениями, в том числе и экспертизой ДНК, что там его останки. После этого она поехала к его дяде, который уже успел потайными тропами его отправить через границу по горам и пристроить у вдовы бывшего сослуживца в фиолетовом секторе. Старик по своим каналам передал чуть ли не голубиной почтой ему маляву, мол, так и так, нет тебя в живых, радуйся. Живодёр же, как мы все давно поняли, дурак эталонный — теми же тропами и вернулся. Да ещё и приехал в город, стал заново жить с женой. Как призрак. Не отпускал меня домой, пока не дала обещание снять с его трупа кожу ниже пояса и сделать науброук для его девчонки. Вот так. Мама твоя тоскует, но духом не падает, говорит, что её держит то, что ты не здесь. Но и то, что мы тут — тоже помогает.