Выпуск №24

Автор: Валерия Косякова

 

Лепота

Он вошел на кухню. За ним бежал кот, приветственно подняв хвост. В сумках — пакеты. За окном золотая осень: погожий денек, то и дело ветер нес пару пунцовых листьев, мерно окутывая ими спортивную площадку. Гуляла мама с ребёнком, старушка — с собачкой, узбек упражнялся на спортплощадке. Слегка задувал теплый сухой ветерок, светило солнце, и казалось, что будет самый теплый и красивый день из всех предстоящих в этом месяце. Он поставил пакеты на стол. Молоко, кефир, листья салата, инжир, мясо, крупы. Рог изобилия из «Магнита». Кот вертелся у ног, любопытствовал.

— я пришел с базара, купил вот

— что купил?

— разное есть

— а вкусненькое?

— видел отличные манго сегодня на базаре 

— купил?

— нет

Входит на кухню, разводит руками.

— почему не купил? мы же еще вчера обсуждали манго

— ну, я все равно пойду сейчас еще раз в магазин, могу зайти на рынок и купить

— хорошо, давай, я перед выходом съем

Она уходит в комнату, ложится на кровать. Он заходит и говорит:

— зачем покупать это манго, я вот последние деньги потратил на сигареты

Она достала кошелек:

— возьми тысячу, хватит

— зачем вообще сейчас покупать манго? Ты опять съешь кусочек, а потом мне доедать за тобой. Вот когда приедешь, тогда и купим.

— опять мы все откладываем на потом, — с усмешкой сказала она

— сука блядь, вот стараешься вечно, и одна и та же хуйня, блядь

— а что я сделала-то?

— получи, сука, свое манго сочный.

Он вернулся в комнату, и из ее расколотого черепа очень быстро потекли желеобразные мозги, более напоминавшие подкрашенные ошметки жира. Они совсем не походили на мякоть сладкого фрукта. Но руки были липкими, как после сдирания плотной кожуры, натянутой поверх сочной мякоти. Хруст расколовшейся кости скорее походил на треск кокоса, спущенного с пальмы. Будто райские звуки. Электричка за окном шумела прибоем. Чирикали чайки. Лучики мерцали через призму окна, оставляя свет на стене. Он жмурился. Будто в детстве. С мамой на пляже.  

Он сел на кровать и опустил семикилограммовую гантель на пол: с нее тек сок еще пару минут тому назад теплящейся жизни. Кот наступил в лужу и разнес мокрые отпечатки лап по ковру. Он достал последнюю пачку, набитую сигаретами. На ней было написано: «ЛЕПОТА». Первая буква слова стерлась. Он неспешно закурил.

 

 

На детской площадке

Промой свою пизду кипятком, не паникуй, давай. Подыши глубже, успокойся. Головастики не терпят горячей воды, давай шуруй в душ под горячую воду. И тщательно туда лей погорячей. Все будет нормально. Гасить себя этими гормональными таблетками просто страшно лишний раз. Кстати, говорят, что еще и какие-то травы помогают. Отхлещи крапивой себя там. Вот, народное. Опыт традиций плохого не посоветует. Главное — дыши ровно, не теряй самообладание, не паникуй. Жизнь — это всего лишь материал для прозы, если ты сдохнешь раньше — просто в мире будет чуть меньше букв. Тупых, как ты, букв. Она зашла на кухню и стала рыться в ящиках. За орнаментальной тюлью, паскудно прикрывающей наготу окон, шел ливень. В скитаниях между полками и посудами ее взгляд привлекла детская площадка, на которую она систематически смотрела, дожидаясь сигнала электрического чайника. В левой части пёстрого огороженного участка, недалеко от желтой пластиковой горки, стоял детский домик. Красная крыша, зеленый фасад, входное отверстие, оторванная дверь. А в домике сидела мокрая женщина. Было видно, как ее коричневые с золотистыми подпалинами волосы прилипли к шее, щекам, спине. Дул порывистый ветер. Чайник вскипел. На стене висела картинка с нарисованной акварелью воблой. Тикали часы. Она нашла искомое. Наполнила спринцовку кипятком. И пошла в ванну. Раздвинув ноги, она ввела длинный твердый наконечник и сморщила складки кожи лица шарпеем, предчувствуя боль: впрыснула себе, как впрыскивал он. В глазах помутнело. Ее затошнило. Тело извилось огнем. Теряя сознание, она смогла выползти из ванны и прижаться к холодному кафельному полу. Не хочу, не хочу умирать. Любовь не стоит смерти. Я больше никогда не буду трахаться. Я всегда буду предохраняться. Я не хочу умирать. В голове крутился совет подруги, голос настойчиво говорил: открой баночку с кислотой, выпей желтенькое снадобье, смешав с упаковкой иной. Это не страшно, это полезно, вкусно. Боль уйдет. Тело останется не тронутым присутствием. Надо поспешать. Время уходит. Если затянешь — жизнь овладеет тобой. Доползи, доползи до аптечки. Обруби фитюлек у свечки. Ведь не зря человек придумал лекарства — Фармакон — где лечит там и калечит. Ничего не бойся. Бери, действуй. Женщина — травница. Ее тело — социальная здравница. В браке ее задница, как писал Маркс, принадлежит всем.

Она очнулась и увидела 12 пропущенных звонков. Зеленая кнопка смутно подрагивала перед ее глазами.

— Ну как все прошло?

— Нормально. Кажется, я зря паниковала.

— Коть, ты должна уже научиться заботиться о себе, освой ты средства контрацепции наконец.

— Да, надо бы. Ладно, пойду досыпать.

 

Ева обнаружила себя глубоко увязшей внутрь треугольника в январе прошлого года, ощутив плотную и настойчивую беременность в недрах крепкого тела. После аборта каждый акт близости представлялся ей очередной фатальной угрозой жизни. Тревога атаковала нервные окончания, заставляя хаотично наносить себе вред. Крах –— затяжное падение в невесомости (говорила она сама себе), при котором все твои внутренности будто разбросаны внутри тела. Ева неотступно продолжала затягивать треугольник петлею на шее. Уйти нельзя остаться — крутились по замкнутому колесу одни и те же расклады в ее беспокойной голове. Она наладила хорошую схему сочетаний ингредиентов деструктивного коктейля: прикрываясь необходимостью часть недели проводить с родителями,

 Ева отправлялась в путешествия на- и под- земным транспортом из одной квартиры в другую, из одного района в противоположенный, из дома — в дом, оставляя себе возможность ни одно из этих мест не допускать в структуру своего постоянства. Броуновское движение по городу венчалось лихим сексом, по окончанию Еву выносило из объятий снова на улицу, где ее захватывал страх нежеланного зачатия. Контрацепцией она не пользовалась. Приняв таблетку, выписанную гинекологом год назад, Ева обложилась инструкциями, телефоном горячий линии. И минут через пять почувствовала прилив жуткой тошноты. Она побежала в совмещенный санузел и припала к унитазу. Ее тело сжалось в судорожных спазмах. Она прижалась воспаленным горячим телом к эмали холодного сортира. Ее тошнило горькой желчью. Внутренности хотели выползти через рот. Рвота душила, лились слезы. Ева отдалась потку физиологического шторма. Она держала в голове одну мысль: дышать. Чтобы ни происходило — нужно дышать: вдох-выдох. Держаться руками за кафельного друга. Между хаотичными спазматическими припадками — стараться дышать, ровно, оставить хоть какой-то путь для кислорода. И тут из нее пошла кровь. Рвота изменила дислокацию. Утробу выворачивало наизнанку.

К тому моменту Ева уже знала, что треугольник впился в нее острым концом намного раньше, чем она сама о том знала. Как по нотам — она разыгрывала историю матери. Сука, она последние 46 лет всем врала, — повторяла Ева на встречах с терапевткой. Она влюбилась сразу спустя год после свадьбы. Брата жалко, выходит, мама его родила, будучи уже зацикленной на другом. Хотя так понятно, почему брат долбоёб с проблемами. Жаль, что единственного человека она так и не смогла принять — себя. Сейчас мама встает утром, завтракает дома с одним и быстро уматывает к другому, готовит там завтрак. На обед возвращается домой, а вечером — обратно готовить ужин. Так она и сдохнет ишаком в метро. Ева заплакала. Терапевтка спросила: почему ты сейчас плачешь?

— Жалко ее.

—А что ты думаешь о себе?

Она сидела, безмолвно оцепенев, как доисторическая рыбка плакодерма.  

Ева открыла глаза. Ее ослепил яркий свет, наводнивший все пространство. Зрачок не фокусировался, и она не могла различить признаков внешней среды. Ее ватное тело будто покоилось на мягкой перине. Она чувствовала себя размокшей бесформенной мякиной, медленно поднимающей корпус. Руки сами собой потянулись к лицу и протерли глаза. Ева еще не знала слов, но ясно ощущала разницу вещей. Это солнце — сказал Адам. Пойдем в тень. Ева интуитивно подала руку обладавшему речью и встала. Ватными ходулями она, колеблясь, стала вторить стройному шагу второго существа. Он отпустил руку и отбежал посмеиваясь. Ты так забавно ковыляешь! Это — ноги, учись ходить. Ева шлепнулась и ощутила боль в ягодице и уколы в районе глаз, чуть сжалось горло — вдруг потекла вода. Она слизнула ее языком и ощутила колючесть — соль. Адам подошел, взял ее и перенес под тень. Оттуда было проще рассмотреть окружающее пространство. Ева стала вглядываться. Она не знала, что оказалась в Раю. Один день напоминал другой: водопой у реки, купание, сбор фруктов, прогулки вокруг пальм, объятия. Солнце жгло кожу — большую часть дня Ева скрывалась в тени. Делай как велено, я люблю тебя, Ева — сказал Бог. Я люблю тебя, женщина, делай как скажу я — сказал Адам. Ева уснула. Ей приснился сон. Настойчиво светило солнце. Почему мой отец мой любовник? Я не родилась от матери? Я — часть Его и Адама? Она подошла к пальме и оборвала листья. Села под сень пожухлого ствола. Сжавшееся под палящими лучами тело расслабилось. Пальцы Евы проворно сплетали листья в подобие каната. Солнце неуклонно следовало горизонтом. И тень сжалась в одну точку, оголив кожу Евы. Она остро почувствовала жжение — так горит солома под увеличительным стеклом. Она заслонилась рукой. Хотелось пить. Она окинула взглядом пространство: река жизни исчезла, небо горело пламенем, перед ней были выжженные барханы песка. Язык прилип к нёбу. Сердце, раскачиваясь от ушей до пяток, учащенно било внутри грудной клетки. Тревога пульсировала зрачками и пальцами. Дрожа, Ева закинула самодельный канат на верхушку пальмы. Внизу она завязала петлю. И проснулась. Ты не уйдешь от меня — сказал Бог, заливая лучами в ее глаза. Адам гулял вдалеке. Ее голова сжималась в солнечных тисках. Гудели сверчки, пение птиц переходило в ор. Картинка перед глазами пульсировала. Тошнота застряла в горле. Ты будешь мне служить как мальчик, — сказал Бог. Я возьму тебя как девочку, — сказал Адам. Ее тело ласкали четыре руки. Ева ощущала возбуждение, отвратное ей самой. Текло по внутренним сторонам ляжек. Мы тебя любим, мы тебя любим, все во благо, все во благо — шептали ей голоса с двух сторон. Влажные, жгучие языки вонзались в ушную раковину и щекотали, проникая змеями все глубже и глубже. Ее тело было не ее. Тошнило, чесались солнечные ожоги, между трещинами надорванной кожи засыхала сукровица.   

Ева проснулась посреди ночи. Дул ветерок. Никого не было рядом. Спокойно. Она увидела вдалеке пальму с оборванными листьями. Синева ночи окутала свисающий самодельный канат. Желто-охристый песок под ее босыми ногами не жегся. Кожа дрожала, внутри сжималось напряженное естество. Тихой татью она пробиралась к пальме по открытой местности. Тать без тени. Тать, которой негде укрыться. Ева подошла к растению и увидела, что петля превратилась в диковинный фрукт, напоминающий манго. Волнение вздымало ее руки, в голове заезженной пластинкой крутились слова Бога и Адама — она слышала заповедные запреты, запреты, дающие безопасность и надежду, и надежность, и любовь. Их объятия укрывали и скрывали ее. Они волили, она давала. Наслаждение, нега, защита. Ева, объятая коконом идеальных мужей, хотела остановиться, но рука упрямо действовала — женщина оторвала фрукт, куснула и сожрала. По кистям, предплечьям, груди, животу и ниже по ней скользило сочное мясо, стекал сок плода, она впивалась в него, ощущая вкус — и сладость, и горечь, и соль, и сахар, и остроту. Ее зрачки сужались, груди налились, мышцы крепли. Ева превращалась в иное существо. Это существо превышало возможности Рая вместить ее. Река жизни стала крошечной, пустыня — песочницей. Ева перешагнула через оградку, когда-то опоясывающую мир бытия. Она уже почти не помнила своего детства, будто происходившее разворачивалось не пару секунд, а десятки тысяч лет тому назад. Ева чувствовала настойчивое желание чем-то немедленно заняться, найти себе дело, полюбить свою работу и придумать смысл для всего произошедшего с ней за эти тысячелетия. Резко подул ветер. И пошел дождь. Рванул ливень. Она дышала, не забивая горло пылью песка. Вода пузырилась у ее голых стоп. Коричневые волосы с выжженными золотистыми кончиками прилипли к шее и голой спине. Она увидела маленький игрушечный домик рядом с горкой и залезла в него, пережидая порывистый шквал ветра и влаги, пережидая поток самосознания, нахлынувший на ее новообретенное детское существо.

 

 

Ты моя ягодка

— Иди прогуляй ее, у меня ща маникюр, — сказала мама и поспешно закрыла за собой дверь.

Отец, не меняя домашней обуви на уличную, ведь погода стояла теплая, выпихнул коляску из прихожей в тамбур. В один карман потертых лампасов он положил сигареты, в другой — руку. Коляску можно было слегка подтолкнуть, и она ловко управлялась с пространством сама, двигаясь по направлению к грузовому лифту. Дочка спала. Они спустились и двинулись к КБ, распростершему свои двери подобно приятельским объятиям, в соседнем подъезде. Он купил небольшой сосуд янтарной жидкости и направился к скамейкам. Сел, закурил и позвонил другу. Оставалось скоротать еще час. Они сидели на лавочке, напротив железной дороги, отгороженной небольшой зеленой посадкой. Цвели кусты, названия которых он совершенно не знал. Разговор тек со скоростью опорожнения пузыря. Верх коляски был откинут и просунувшись дочь распахнула глаза, вперив их в небо, решетчато перекрытое ветвями деревьев, лишь тронутых зеленым весеннем цветением. Пахло тополевыми почками. Нечто двигалось перед глазами. Интерес быстро сменился тревогой. Опустошенное естество подкатывало к горлу, выталкивая истошный крик. Едва вертясь, замотанное тельце пыталось освободить из-под одеяльца сжатые в кулачки руки. Накатывало предчувствие смертной зависимости.

— Что, проснулась? Есть хочешь, да?

 Ребенок пронзительно пищал.

— А у меня нет сиси, только писи, — ехидно рассмеялся своей шутке отец

— Пииииииисииии, — попытался передразнить ее плач

— Тяжело тебе, да? Не можешь сходить в магазин и купить себе, что хочется? Понимаю. Зато я могу. Ну, не все. Но самое важное, базовое могу, — рассуждал он, закурив. — Могу одеться, чтобы не замерзнуть. А ты — нет. Могу поесть и выпить сам, достав себе еду. А ты — нет. Тяжело тебе? Ты ничего не понимаешь, комок мяса, кроме своих инстинктов, козяяяявочка.

Он привстал со скамейки и наклонился над коляской. Девочка примолкла и улыбнулась. Отец распахнул зев и дыхнул на нее всею своей телесною массой. Его теплый, проспиртованный язык коснулся ее щеки, и его слюна потекли по ее лицу в младенческий рот. Девочка сжалась и стала кричать сильнее. Крик походил на вой сирены. Сигнал проносившегося поезда, подогреваемого боем колес, опустился на посадку, заглушив ее попытки. Она лежала мокрая, зареванная, в своей моче, слезах и отцовской слюне, чувствуя влажный холод, окутывавший ее тело под одеялом. Он оперся на ручку коляски, расстегнул штаны и с облегчением распустил потуги мочевого пузыря на тропинку, ведущую к гаражам. Из него лилось и лилось, — будто накопленное неделями. Шипящая жидкость струилась, вымывая узкий канальчик между его ног. Ребенок орал. Пели птицы. Пахло весной. Вечерело. Прохожие, вдалеке тащившиеся от станции к своим сонным домам, не видели, как отец развернулся к дочери и прошептал ей на ухо: слааааденькая, я тебя перееодену, — обнажил ее мокрое ерзающее и сопротивляющееся маленькое пухлое тело, немного потискал, повертел и принялся фотографировать со вспышкой.

— Разведи ножки, да, вот тааааак….., а теперь попкой…..хе-хе….на память, да…, другу отправлю….

Он пыхтел и возился над раскрытым чревом коляски. Девочка сорвала голос и то ли сопела, то ли рычала, издавая животные звуки. Отцу надоело. И он сел закурить. Электрички шли одна за другой. Пора и домой. Темная коляска стояла тихонько, обездвижено. Он покатил ее к подъезду.

Внезапно ландшафт заполнился пустотой оглушительно отсутствующих звуков. Отец поднес ключ к квадрату домофона. И поспешил закрыть за собою дверь. На его лице появилась испарина. Он было толкнул коляску, чтобы та бодро проследовала до пандуса, но конструкция стояла как вмонтированная в бетон. Тогда ему пришлось навалиться на нее силою мышц, скреплявших плотный заскорузлый жир мощного тела. Надуваясь и краснея, подобно Сизифу, отец принялся вкатывать окаменевшую коляску на площадку с лифтом. Согнувшись бурлаком, подпирая плечом и щекой ее ручку, он тащил свой беззвучный груз. Наконец открылись двери лифта, утирая лицо подолом майки, он вошел и нажал кнопку десятого этажа. Электрический свет озарил вместилище его ноши, и отец не смог различить в нем свою дочь. Он наклонился. Лампочка будто усилила свечение теплого электрического света в полумраке — он напоминал героев Караваджо, выходящих из тьмы черного пространства. В коляске лежало нечто кокосоподобное — то ли гигантский орех, то ли увесистый плод. Его руки потянулись ощупать это. И он ощутил приятную гладкую кожуру и разглядел рыжевато-желтоватые переливы гигантской ягоды. Сердце пульсировало тошнотой в его ушах. Он отпрянул. Лифт задрожал и спустя секунду колебаний выплюнул их на требуемый этаж. Отец быстро открыл двери. Прошмыгнул в квартиру, припарковав коляску в прихожей. Без сил он рухнул на кровать и уснул.

Задребезжали лучи солнца, коснувшиеся его щетинистой щеки. Он проснулся чистым и свежим. Потолок напоминал небо, слегка перерезанное ветвями. Он ощущал небывалую легкость в теле: будто его внутренности парили, обретя невесомость. Его ничто не тревожило. Отец встал и пошел на кухню пустым.

— О, ты уже встал, — сказала мать, — спасибо, ты вкусненького купил наконец, я тут чавкаю потихоньку, а ты как? Хочешь?

Она сидела за столом перед расковырянным тупым ножом манго. По ее рукам тек желтый сок, и ошметки плоти облепили ее кисть и предплечье. Она сластолюбиво выжирала мякоть гигантской ягоды, весившей килограмм шесть-восемь. Сок капал на ее обнаженные груди и пухлые ляжки. Она бурно чавкала, вгрызаясь в сладкую мякоть. А между зубами застревали ошметки нежно-желтого мяса, свисавшие будто нитки-бахрома распустившегося полотна. Он понял, что сейчас уже она проглотит всю косточку целиком, без остатка.