12 июля, 2025

ДНЕВНИКИ ФАУСТИНЫ

Выпуск №24

Автор: Франческа Манн

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Франческа Манн – это псевдоним. Так звали молоденькую балерину, вместе с другими женщинами попавшую в лагерь смерти. Раздеваясь перед отправкой в газовую камеру, она заметила, что охранники пялятся на нее, и превратила раздевание в стриптиз. В какой-то момент ее туфелька на высоком каблуке полетела в голову увлекшегося зрелищем офицера. Затем она, кажется, выхватила у него пистолет и ранила другого охранника, и тогда все женщины перестали раздеваться и накинулись на охранников, и этот маленький бунт насилу погасили. Я хотела бы так умереть.

Я взяла этот псевдоним, потому что эти дневники похожи на предсмертный стриптиз, и потому что мне хотелось бы еще раз помянуть эту смелую девушку.

Разумеется, Фауст упомянут в названии не всуе. Имеется в виду самый известный из них, «Фауст» Гете. Поэтому и дьявол, и бог тоже присутствуют среди персонажей.

ДНЕВНИКИ ФАУСТИНЫ

В моем мобильнике есть порнографическая гифка, так, на крайний случай, если надо заняться сексом, а вдохновения нет. Она меня всегда заводит, сколько бы раз я на нее ни смотрела. В ней нет ни капли вульгарности, кроме наклеенных ногтей женщины. Ее лицо плохо видно, она лежит на спине, подняв разведенные ноги до плеч, но очевидно, что она красива, прямо кинозвезда. Изящный изгиб шеи, классические черты, полуприкрытые глаза. Губы шевелятся, повторяя какие-то слова: «Боже мой, боже мой, как хорошо, любимый», – вряд ли, конечно, но слов не слышно. Голова раз за разом красиво откидывается назад, как будто от настоящего наслаждения. В рамке поднятых ног выставлена достойная богини грудь. Мужчина в черной рубашке немного меланхолично трахает ее в задницу. Видно только его стройное бедро. Из маленькой аккуратной пизды, лишенной растительности, раз за разом вырывается фонтанчик. Что это? Струйный оргазм? Ее бедро покрыто брызгами, и кажется, что с каждым разом их становится больше. Они летят далеко, почти достигая лица. Вода, символ подсознания. Что-то прорвалось. Стекающая по ноге жидкость поблескивает, как дождь на стекле. Повторяемость гифки завораживает. Пиковый момент наслаждения – остановись мгновенье, ты прекрасно. Камера вычленяет из ткани реальности идеальный образ: красивая, изящная женщина с безупречными гениталиями, легко и «с фейрверком» кончающая. Мое наслаждение усиливает твое наслаждение, наслаждение прилепляет тебя ко мне, наши души начинают раскрываться навстречу друг другу, происходит любовная алхимия. Мы больше не запертые в клетке себя одиночки, мир обретает еще несколько дополнительных измерений. Священный другой. Ты – Священный другой. Я – Священный другой, понимаешь?

Иногда я думаю: а что, если я потеряю свой мобильник? А что, если кто-то его найдет, начнет проверять фотографии и обнаружит эту гифку? А что, если этот кто-то даже постарается меня найти, и я приду к нему за мобильником, и он будет смотреть на меня и думать: вот женщина, ей перевалило за 50, а у нее в мобильнике порнографическая гифка?

Ну и что? Ну и что? Почему мне должно быть стыдно?

Женщины в ловушке. Вроде бы их выпустили на волю, но только для того, чтобы посмотреть, как они мечутся без поводка. Говорить о сексе все еще неприлично. Женщина, говорящая о сексе — это неприлично вдвойне.

Раньше в России в 55 женщины выходили на пенсию. Мне скоро пора на пенсию. Но я все еще хочу вот так, красиво откинув голову, испытывать наслаждение. Самое смешное, что я начала забывать о сексе. Могу не вспоминать о нем неделями. Что-то во мне уже отмирает, но алхимия еще ни разу не осуществилась до конца. Надо пробовать дальше. Или эта мечта об алхимии с другим – просто морковка перед мордой осла? У тебя есть только ты, а в тебе есть все, и только с ним и нужно соединиться?

Говорят, надо себя любить. Недавно я поняла, как это надо делать: так же, как я люблю других, немного со стороны. Можно даже попробовать себя поцеловать, чтобы ощутить себя так, как тебя ощущают другие. Чудесное создание, живое, единственное в своем роде.

Осталось мало времени. Скоро я замерзну, как Де Каприо в ледяной воде, и меня можно будет отпустить на дно вечности. Это не страшно, я не боюсь смерти, я готова к ней прямо сейчас. Я устала, но это не причина. Смерть кажется мне дружелюбной, она лучший друг, она Вергилий за моим плечом. Без нее не почувствуешь себя живым, не почувствуешь себя везунчиком, который жив и не просто жив, а полон вот этой незамутненной щенячьей радости от собственного существования. Но радость от существования другого или других – она может быть даже сильнее. Это невроз или следующая ступень? Или просто классическая женская доля – выменивать на любовь все остальные дары?

Можно попытаться жить иначе. Но и на это осталось мало времени. Хорошо, когда времени мало. Сейчас или никогда. Будущего нет, оно израсходовано. Богатство молодых – это огромный резерв будущего. Богатство пятидесятилетних – это его отсутствие.

Надо наконец достать из коробочки все, что бережно хранилось на потом. Будущего нет. Так что же там было? Какое приданое я получила при рождении?

Первая стадия феминизма – осознать, что женский мир, проникнутый заботой обо всем, что попадается под руку, красив. Что мы держим на своих плечах мир. Мы заботимся о том, чтобы жизнь продолжалась. Остальное – детали. Вторая стадия феминизма – осознать, что тебе есть что сказать. Но почему же ты не можешь?

Моя мать когда-то решила жить без мужчин. Наша семья состояла из трех поколений женщин, каждая из которых обитала в своем мире. Каждая сидела в своем углу, и эти углы не сообщались. В юности я сильно страдала от того, что в нашем доме не хватало жизни. Исключенный из нашего мира мужчина казался существом загадочным, которое нужно понять. А также разгадать тайну его любви и любви к нему, тайну исключенной части бытия. Волшебный мир за запертой дверцей. Сколько бы прекрасных вещей я ни добывала из самой себя, мне все еще кажется, что есть нечто бесконечно ценное, что можно извлечь только из любви с мужчиной.

Возможно, эта тайна слишком проста, чтобы ее разгадать. Потому что она совсем не тайна. Там все просто, как в инструкции к миксеру. Но эта простота оскорбительна. Дайте мне железные башмаки, я пойду за тридевять земель, чтобы их сносить, обману чудовище и оживлю принца. А если нет – я завяну.

Дура. Лучше открой рот и говори. Говори все, что приходит в голову, только это интересно. Каждый интересен в своей уникальной комбинации опыта, только через сумму сокровенностей можно подобраться к универсальному. Универсальное – это не абстракция, оно живет и дышит, порождая образы. Мы застреваем в мгновениях, зачарованные их совершенством, думая их удержать, пока не просыпаемся, обнаружив, что они давно прошли.

Да, а еще пароль от моего имейла – день рождения моего любовника. Это удобно, так я не забуду ни любовника, ни пароль. Любовник – это выход в пятое измерение, другая версия себя. Не хочется их забывать. Когда мне впервые дали подержать новорожденного сына, я подумала: «Вот главный мужчина в твоей жизни. Он не перестанет быть ее частью, ты больше никогда не будешь жить в мире, из которого мужчина изгнан и исключен». Но следующий после сына – это любовник. Он навсегда недоступен, он источник бесконечного стремления, неразгаданная тайна и тайная радость. Неважно, кто он, как его зовут, чем он занят и насколько хорош в постели. Главное, что он стал для меня тем, чем стал. В качестве мужа он был бы катастрофой. Преодолевая расстояние до его дома, я совершаю мистическое путешествие, лишаюсь всех своих временных оболочек и ипостасей, обнажаясь до чистого желания и дарения любви. Поэтому я многое могу ему простить. В мире безусловной любви прощают все. Прижавшись к нему, я успокаиваюсь, словно младенец, и мне кажется, что я наконец-то вернулась домой. В этом «домой» нет ничего надежного, оно подобно возвращению домой во сне, но те, кому посчастливилось вернуться домой во сне, скажут: возвращение ощущается там даже острее, чем наяву.

Мы не выбираем родителей, но обречены их любить. Можно довольно разумно выбрать себе спутника жизни, но невозможно выбрать того, с кем тебя «накроет» так, что никакие доводы разума не помогут. Я должна прочесть это послание. Это прощальный подарок? Я так просила открыть мне волшебную дверцу, что напоследок мне ее приоткрыли? За нею скрывался вовсе не райский сад, но почему-то я испытываю удовлетворение. Я получила какой-то ответ, осталось только его расшифровать. А вдруг это кому-нибудь нужно, ведь я сходила на ту сторону и вернулась.

Забавно осознавать, что это, видимо, в последний раз. Как последняя сигарета перед казнью. Ведь я же скоро замерзну. Нет, сначала я, конечно, стану мудрой и спокойной. Я буду улыбаться загадочно и гладить внуков по голове. Последняя сигарета, последний глоток воды, последний любовник.

Любовник противозаконен. Я нарушила закон, и могу быть наказана. Не испугаться наказания – это ключик от волшебной дверцы. Закон служит держащей конструкцией. Но когда сам решаешь, что хорошо и что плохо – в эти моменты рождается смысл. Если вселенная примет твою импровизацию – ты будешь жить, если нет – тебя сметет вихрем. Буду откровенна, я очень боюсь. Я боялась с первой минуты.

Начало было невеселым: у меня что-то нашли в груди и сделали биопсию. Разрез был совсем маленьким – миллиметра три. Когда я сняла повязку, на ранке набухла капелька крови, красная ягодка на фоне белой кожи, слеза на щеке ребенка. Кто обидел это маленькое существо – округлое, мягкое и никому не желающее зла, с большим и грустным глазом соска? Никогда не обращала внимания, сколько нежности у меня вызывает собственная грудь. Пожалуй, мне с ней повезло. Мой внутренний образ себя – просто человек, но женского пола. Ничего особенного: надо построить дом, посадить дерево и вырастить условного сына. Совершить подвиг, положить свои достижения у подножия трона Отца. «Женщина» открывает дополнительное измерение: продолжая строить дома и сажать деревья, ты можешь являться соблазном, манящим огоньком, указывающим путь из леса привычного, принцессой, ради которой стоит убить дракона, а также милосердной Матерью всего живущего. Нельзя сказать, что все это у меня хорошо получалось, кроме, пожалуй, последнего пункта. Но я старалась. Моя грудь напоминала мне об этих возможностях. Словно Лилит, творец вылепил меня из глины: взял комок и нежно сжал посередине. Грудь получилась большой и неизменно привлекала внимание. Мысль о том, что эту важную часть меня могут изуродовать, оказалась невыносимой. Пока сюжет не обретает конец, его смысл обычно не ясен. Роковая болезнь содержала в себе тяжелое зерно вины и наказания. Наказание все равно что смерть. Реальной смерти я не боюсь, наказание куда страшнее. Вот где настоящий холод и отсутствие надежд. Но пусть улики собраны – приговор-то еще не подписан. На несколько дней я зависла в ватной невесомости, иногда погружаясь в нее с головой, иногда неожиданно выныривая с веселым отфыркиванием. Испытать в подобной ситуации чувство вины – это стало для меня неожиданностью: если окажется, что я больна, значит, я сделала что-то не так, я жила не так, но в чем же моя вина? Она непостижима, как первородный грех? Или меня выбрали случайно, как в тридцать седьмом, по разнарядке? Или я просто перекрыла поток любви – ведь грудь для того и дана, она символ дарения и питания? Так в моей жизни появился любовник.

Я убежала от наказания, бросившись ему навстречу, как на танк. Теперь моя вина конкретна, теперь вы можете бросить в меня камень, если хотите. Я всего лишь нарушила закон, странный закон, запрещающий любить.

Брак – это про то, как одно одеяло может укрыть двоих. А любовь – это про алхимию. Мне нравится наблюдать сдвиги тектонических плит сознания, которые она вызывает. Ни один человек не может вынести это слишком долго. Поэтому любовь чаще бывает музой, но не женой. Мой любовник – это моя муза.

Но зачем же мне муза? Она одновременно и страшна, и прекрасна. Я хочу заразиться священным безумием, раскалиться до бела от восхищения и провалиться в черноту страха. Я хочу заглянуть в трещину мира, которую старалась залатать. Пусть дурманящие пары вскружат мне голову, возможно, я смогу заговорить, размотать клубок Ариадны. Слова наконец соединятся. Ты поздно вспомнила, ты же скоро замерзнешь. Нет, не поздно. Просто раньше я была не готова.

Твое тело красиво. Иногда оно обжигает мои глаза своей красотой. Твои движения стремительны, ты гибок, силен и ловок, как ягуар. Я не успеваю за тобой. Ты меня восхищаешь. Ты несешь меня, словно вихрь, так что замирает под ложечкой. Я затихаю, как младенец, и отдаюсь движению. Наверное, ты не успеваешь думать. Ты стихиен. Я не могу перестать думать, даже когда не думает никто. Но я уже не боюсь, что мы разобьемся. Но что я могу дать тебе взамен?

Я люблю заниматься оральным сексом. Член вызывает у меня почти материнские чувства, это маленькое живое существо, а не грозное оружие, как воображает его обладатель. Мне нравится, что он реагирует на ласку, и с ним можно установить отношения. Когда он у меня во рту, в нем на время сосредоточено все бытие мужчины, а я хозяйка его наслаждения, мне гораздо легче понять, что его усиливает. В этот момент я и член союзники, а его обладатель у нас в руках. Это не он овладевает мной, а совсем наоборот, это я проявляю свою заботу. Я хочу сделать тебе хорошо, живи, радуйся, стой на земле уверенно, не плачь. Я могу нарушить твое одиночество, быть с тобою в любящем присутствии, но ты, возможно, даже не заметишь этого и будешь думать, что опять кого-то победил.

Почему я все время про секс? Потому что минуты секса – одни из тех редких минут, когда мы полностью присутствуем, нам хочется быть здесь и сейчас. Эти бесценные минуты слишком условно или грубо описаны, они за пределом того, о чем мыслят и говорят. Но они отличаются качеством от большей части нашей жизни, и времени там видимо нет. Однажды мы целовались четыре часа, и я не поняла, как они прошли. Надо же, только ты так умеешь, ты гений. И я гений, ведь мы сделали это вместе. Времени нет, но есть удовольствие, и есть принятие – раз уж вы очутились там вдвоем, значит, приняли друг друга и не отвергли.

Я говорю про секс, потому что мне нельзя про него говорить. Про Гегеля можно, а про секс нельзя. Если начну про Гегеля – посмотрят снисходительно. Выслушают, но не услышат. А за секс, возможно, накажут. Дожила до пятидесяти – и все еще боишься наказания.

У меня смешная профессия. Когда-то я изучала теорию музыки. Это почти как изучать алхимию и ничуть не менее сложно. Иногда, отрывая голову от книг, я с удивлением обнаруживала, что пришла весна, и снова погружалась в книги. Поэтому я воображала себя Фаустом, но в женской ипостаси, Фаустиной. Я точно знала, что первое же испытание, испытание Маргаритой, немедленно ввергнет меня в ад, потому что Маргаритой окажусь я сама, а мгновение захочу остановить. Но почему бы его не остановить? Чтобы построить свой город? Существующие города можно улучшить, если терпеливо возделывать свой сад. Я пытаюсь запомнить, что я чувствую, когда ты меня обнимаешь. Будь здесь и сейчас, будь здесь и сейчас, ты скоро замерзнешь.

Моя голова лежит на твоей груди. Мне кажется, что под моей щекой своды готического собора. У тебя мощная грудная клетка. Странно, когда ты в рубашке, ты выглядишь совсем не так.

Человек может быть мал и мелок, но каждый человек храм. Или это только ты для меня, здесь и сейчас, когда моя голова задурманена?

Я делюсь с тобой своим телом. Если оно тебя радует – бери. Ты с ним по-детски неосторожен, но мне все равно. Я тебе его отдала, я смотрю на твои игры со стороны. Ты мне приятен: руки, губы, запах, особенно запах. Наверное, это он меня дурманит. Мне хорошо, я стараюсь запомнить это чувство. Оно отличается от других «хорошо», в нем есть кто-то другой, так близко, что мы не разделимы. Я считываю твой код, я не могу его расшифровать, но буду хранить. Я уже не смогу родить тебе ребенка, но попытаюсь продлить тебя в вечности как-то иначе. Я попытаюсь тебя записать.

Эти записи никому нельзя показывать, иначе позор, боль и смерть. Ну вот, я и стала Маргаритой. Хорошо, с Маргаритой покончено. Я могу быть кем-то еще?

Одно из ярких воспоминаний моего детства: бабушка собралась стирать белье в тазу и поставила меня в перевернутую табуретку. Мне года три или даже меньше. Таз стоит на траве, и солнечные блики в мыльной воде занимают мое внимание. Несколько больших деревьев загораживают нас от солнца, поэтому свет не слишком ярок. Я стою в табуретке, и мне даже нравится ее теснота. Мне нравится, что я помещаюсь в такой маленькой клетке. Может, так я и прожила всю свою жизнь? Мне нравилось, что, как бы меня ни прижимало к стенке, я продолжала радоваться и находить в этом какой-то интерес.

Бесконечность невозможно помыслить, но можно ее почувствовать. Чувство не ниже мысли, оно в чем-то даже ее превосходит. Часто мысли это всего лишь попытка пришпилить чувство к листу бумаги, как бабочку. Если смириться с тем, что на многие вопросы пока нет ответа, жить становится увлекательно и опасно, как в кино. Меня всегда угнетало, что в нашей жизни так мало жизни.

А еще мне невероятно повезло: любовь действует на меня так сильно, что я начинаю видеть разноцветные картинки. Какая экономия на наркотиках. Мой первый возлюбленный был мусульманин, художник. Мы хотели друг друга, но так и не переспали. Мне хватало пятиминутной случайной встречи, чтобы, придя домой, застыть на диване, путешествуя по небесам. Внизу проносились странные пейзажи. Надо же, я совсем как Мухаммад. Куда я лечу? Где я побывала? И что мне теперь с этим делать? Ничего, пока ничего.

Ты мой ключик к волшебной дверце. Пока я могу тебя вспомнить, я могу в эту дверцу войти. Я засыпаю и просыпаюсь с мыслями о тебе. Нет, не потому что я жить без тебя не могу. Но я отказываюсь жить без памяти о тебе. Через тебя я хочу вытащить все остальное, как нитку через игольное ушко.

Чем же ты зацепил меня сначала? Улыбкой, умным взглядом и очарованностью – не мной, а жизнью, как бывает только у детей, ощущением полета, свернутым в тебе, как пружина. Красивое тело оказалось бонусом. Я искала в тебе смысл, а не вещь.

Когда ты пьян, ты кажешься трезвым. Когда ты кончаешь, ты не издаешь ни звука. Я могу знать, что ты кончил, только если ты кончаешь мне в рот. Иногда твоя сперма сладковатая, иногда горьковатая на вкус. Что ты ешь? Судя по тому, как ты жадно набрасываешься на еду, иногда ты не ешь ничего. Поэтому я тащу тебе еду и пиво. Я хочу, чтобы ты жил. Теперь в моем теле есть клетки, построенные из твоих протеинов. Мне это нравится. Я надеюсь, они мне помогут. Они полностью сменятся только через семь лет. Мне этого хватит, все равно я ведь скоро замерзну. А пока я хочу частично состоять из тебя.

Твоя очарованность – это все же только персона. В тебе есть и многое другое. Но мне нравится, что ты искренен и показываешь мне все. Я хочу знать эту правду. Я хочу заглянуть в эту трещину. Если не сейчас, то когда же? Но, трезвея потом, ты не помнишь, что делал и говорил. Быть с тобой немного опасно, как держать дома ягуара. Он очень приятен на ощупь, но может и опрокинуть. Я всегда рискую, что ты причинишь мне боль.

Мое тело уже начало мне изменять, оно скоро предаст меня, я уже не боюсь за него, я готовлю себя к расставанию. Мне кажется, ты боишься гораздо сильнее меня.

Я знаю, что могу открыться и доверить себя другому. Возможно, это ненадолго, но я останусь собой. У меня за спиной два прошлых брака и двое выросших детей. Я несколько раз умирала и оставалась жить. Я могу умереть еще раз и еще раз, пока, наконец, не замерзну. У тебя такого опыта нет. Ты хочешь себя сохранить и поэтому убиваешь. Ты даешь мне ключи и боишься, что я приду.

Человек заключен в табуретку, которую носит с собой. Слишком многое давит на плечи. Слишком много ограждений отделяют от зеленых полян. Иногда хочется все сломать, скинуть, поджечь, повергнуть в прах криком. Но кто тебя держит? Никто. Я хочу ощутить другого. Прочесть его, насколько смогу. Выход из лабиринта – там, в дополнительном измерении.

А еще я люблю виски. Стаканчик-другой перед сном – и мысли находят новую, более точную колею. Никакое другое зелье не производит на меня такого эффекта. Но слишком часто нельзя. Я тоже очевидный алконавт, но далеко не заплываю. Кто не холоден и не горяч, а всего лишь тепел, того извергнут. Любовник научил меня уходить в отрыв. Теперь можно и замерзнуть, что-то важное я уловила. Спасибо ему.

Пьяный, Влюбленный – тайные имена говорящего с богом. Вы не хотите с ним поговорить? Бога нельзя понять, но можно почувствовать. И, разумеется, это не мужчина. Мужчина не существует, женщина не существует. Это всего лишь аспекты, дополнительные возможности. Кто-то вооружен копьем, а кто-то – луком и стрелами. Надо осваивать разные виды оружия.

В юности я иногда думала, что родилась мужчиной, несмотря на женское тело, потому что мне хотелось того же, что делают в книгах мужчины, даже фехтовать на шпагах и покорять прекрасных дам. Мне казалось, что я ошибка природы. Но это нормально, в нас есть и то, и другое. Просто я воин, воюющий с табуретками. Воин с большой грудью, на ней капелька крови, я скоро замерзну и, наконец, стану свободной. Я надеюсь, что вкус свободы это и есть вкус любви.

Как я узнаю, что это любовь? Воздух становится пиксельным. Я это называю бабочками. Не в животе, а в воздухе: тучи маленьких, дрожащих, светлых бабочек. Когда они появляются, их нельзя игнорировать. Решать надо на месте, иначе ты не герой.

А еще появляется связь. Я начинаю знать, куда идти, чтоб его встретить. Я могу позвонить на домашний номер и услышать: ой, я только что вошел в дом.

Разве мой метод плох? По крайней мере, он красив. Я ныряю в свой пиксельный портал и оказываюсь в другой реальности. Там всегда все немного по-другому. Я знаю: во мне есть некая часть, летучая и подвижная, радужно мерцающая, которая не крепко привязана ко всему остальному. Но я слишком много времени провожу в перевернутой табуретке.

Когда ты в меня входишь, внутри меня что-то нежное, как цветок. Два человека смотрят друг другу в глаза, а между ними мостик. Этого слишком мало, чтобы тебя удержать. Есть только один аргумент: увлечь своим наслаждением, испытать струйный оргазм, заставить тебя кричать, хотеть меня снова и снова, сделать тебя обратно молодым с огромным запасом будущего и немереным запасом сил. Ты надеешься, что я смогу, не хочешь, чтобы я уходила. Ты голым садишься на пол, расстроенный, словно ребенок. Я могу любить тебя таким как есть, но молодость вернуть не могу. А значит – хотеть меня постыдно, это проявление слабости. Я всего лишь набор плеч и щек, помятая маргаритка.

Но я пока не сдаюсь, я продолжаю пытаться, перебирая способы как же все-таки вызвать из тайных недр то наслаждение, которое должно тебя спасти. Мы оба с тобою ранены, но я хочу, чтобы ты жил. Ты ощущаешь опасность, но приманку все же берешь. Не родилась принцесса, которая тебя приручит. Как долго, словно Шахерезада, я смогу тебя удивлять?

Мне кажется, ты хотел бы увидеть меня пустой, выпитой, как банка пива, вынести меня на помойку. Но чем больше я отдаю, тем меня становится больше. Если теперь я уйду, мне надолго хватит себя.

Я не люблю расставаний, от меня нелегко избавиться. Но карантин явился, как бог из машины, и внезапно все за нас решил. Вмешательство богов – такого не было чуть ли не со времен античности. Боги оказали нам честь. Как назло, карантин объявили в момент размолвки и обиды. Я бы и спросила, как дела, но гордость требовала паузы. Теперь мы не можем случайно встретиться, но ни один из нас не подпишет капитуляцию. Это значит – портал захлопнулся, нам велено прекратить.

Портал захлопнулся, но мне это не приснилось. Наши мокрые от пота тела скользили друг об друга, как тюлени. Могла ли я такое представить, когда-нибудь, в семнадцать лет?

Исключенный из мира мужчина, я сделала делом жизни попытаться тебя понять. Мой отец пропал из нашей жизни, когда мне было примерно год. Я долго думала, что у меня его просто нет. Но потом он снова появился. Однажды, когда мне было лет пять или шесть, раздался звонок в дверь. Я пошла открывать и заглянула в замочную скважину. Через нее я увидела только кусочек синего мундира с золотыми пуговицами. Как торжественно и необычно! Подошла мама и сказала: «Открой, это твой отец». Я его совсем не испугалась и немедленно полюбила. Он таскал меня вверх ногами, сажал на спину и на плечи, подкидывал к потолку. Такого со мной никогда не делали, это было лучше, чем праздник. А потом я года два ждала, пока он не приехал снова. Он умер совсем молодым, ему было сорок восемь. За несколько лет до смерти он звал меня переселиться к нему, в другой город. Мать, разумеется, была против: он этого не заслуживал. Она столько в меня вложила, а он хочет пожинать плоды. Но так получилось, что все мои мужчины были нужны мне для праздника. Остальное я могла и сама. И, наверное, где-то свербило, что он умер один, без меня.

Мой отец заслуживал изгнания, он был обаятельным тираном, очень быстро слетал с катушек и умер от инфаркта в полицейском участке, поругавшись с участковым. Мой любовник во многом похож. И я все-таки к нему сбежала, вопреки велению долга, к любовнику – вместо отца, но только лишний раз убедилась, что это никого не спасет. Разве только меня саму.

Отец часто говорил: «Ты слишком паинька, ты не моя дочь». Ну вот, теперь я не паинька, теперь я, наконец, совершенна. Теперь недостача восполнена, и можно спокойно жить.

Двое мужчин трахают девушку в задницу.
Она лежит на спине, ее попка над головой.
Но вот оба члена вынуты. Попку подносят к камере.
Смотрите, какая дырка, розовая, большая, словно пустая нора.
Девушка с хвостиком смотрит в камеру снизу
пробирающим душу взглядом затравленного зверька.
«Что вы со мною сделали?» — «Ничего, мы просто играли».
Так не должно быть, но есть, потому что это возможно.
Нам показали заклание, но в жертву какому богу?
Нет, я тебе не позволю сделать меня пустой.

Выхолощенная, ритуальная жестокость. Заключенная в рамки гифки, эта сцена может повторяться бесконечно, как будто ничего другого нет и не может быть. Маргарита двадцать первого века, полностью лишенная романтики. Они даже не пытались в ней что-то найти, а просто сломали, как игрушку. А она не нашла ничего лучшего, чем дать себя задешево сломать. Эта сценка не тянет на трагедию, но смотреть на нее очень больно. Предполагается, что девушка может покинуть место действия и прожить счастливую жизнь. Ее ничего не ограничивает, кроме личной способности восстановиться. Люди иногда восстанавливаются, даже после тюрьмы и пыток. Только она не совершила преступления и не знает никаких секретов. Ее затравленный взгляд Фауст вспоминал бы всю жизнь.

Чья-то злая фантазия, обретшая воплощение: страшная сцена заклания женского существа. Смотрите, ОНА пустая, ее можно сломать и выбросить. Вам нечего тут бояться и нечего тут искать. Символическое братание: два члена в одном отверстии. Не верю, что им приятно. Но, делая важное дело, можно и потерпеть.

Выросшие мальчишки, разрушающие женское тело, вам кажется, вы герои, но эта большая дырка – это смертельная рана. Пуля из ваших розовых маленьких пистолетиков, совершает свободный полет. Она прилетит вам в затылок, и вас будет уже не спасти.

Мне хотелось превратить тебя в принца и сделать тебя королем. Ты хотел убедиться, что я пуста. Мы оба не преуспели. Но я по-прежнему верю в любовь. Говорят, ее нет, но жить без нее нельзя. А может, ее суть в том, чтобы мы менялись? Я никогда не стану прежней. Станешь ли прежним ты? Если не любил, то да, и это грустно. Есть люди как заезженные пластинки: возвращаются на круги своя и никогда не услышат продолжение мелодии. Стать для кого-то важным – это самое большое, что можно сделать. Тогда и обретение, и потеря одинаково имеют смысл.

У меня появилось время, чтобы дать своим мыслям пастись спокойно и расслабленно, спасибо тебе, карантин. Им больше нравится луг с зеленой пышной травой, луг размышлений о вечном. Теперь они могут оставаться на нем сколько хотят, их ничего не торопит, даже необходимость найти ответ. Он бескраен, спокоен. Неясно, какая на нем погода: вроде есть солнце, но не жаркое и не яркое, и бесконечный горизонт подернут дымкой. И в траве иногда попадаются удивительные цветы. Эти мгновения я бы тоже, пожалуй, остановила.

Таинственный высший принцип, где он? Наверху, внутри, связывает все сущее, лежит в его основании? Центр его везде, а окружность нигде? Эта неуловимая сердцевина бытия, мы чувствуем, что она есть, мы даем ей разные имена. Мы познаем структурируя, медленно, слой за слоем, раздеваем мир, словно луковицу, но этому нет конца.

Все это так интересно: философия, психоанализ, физика, мистические видения. Все эти системы и методы что-нибудь нам объясняют, но только отдельную грань, ракурс или разрез. В этой густой траве я могла бы провести вечность. Фаусту было хуже. Он тоже всю жизнь искал таинственный высший принцип, штудируя книжное знание, но на вечность ему не хватило.

В те далекие времена знания было меньше, и оно во многом напоминало каталог разных вещей, не связанных между собой ничем, кроме воли высшего существа. Не будучи атеистом, Фауст хотел найти и другую внутреннюю связь вселенной, формулу божественного замысла и скрытый за нею смысл. Отчаявшись найти ответ в книгах, готовый даже прервать свой земной путь, лишь бы вырваться из кельи незнания, он решился при помощи Мефистофеля проверить мир посредством компаса чувств. Там, где стрелка компаса чувств захочет остановиться, должна находиться истина, которую он искал, "вещь, стоящая пощады". Проект совершенного города, в котором все будут счастливы, вот что компас его указал. Но разве это возможно? Если да, то дело не в стенах, не в плотинах и не в полях.

Каждый хочет свой собственный город, иногда даже самый маленький. Если каждому нужен свой, как же всех поместить в один? Мне очень нравится строить, можно такой и этакий, а потом и какой-то третий. Но, чтобы взяли на стройку, приходится порой снимать трусы.

Это простое действие влечет знаменательный сдвиг. Соглашаясь на рискованное обнажение, ты выделяешь себя из человеческого роя, вьющегося вокруг строителя, открывая ему ворота к возможному исполнению желаний, как сиюминутных, так и фундаментальных.

Ты открываешь ему ворота в кротовую нору, ведущую в новую, небывалую вселенную, которая может возникнуть, если ваше взаимодействие окажется плодотворным. В эту нору он кинет многие свои секреты, слабости и откровения и, возможно, найдет там нечто, содержательное для него. Но что же он там найдет, тебе самой не известно. Ты не знаешь, что же там есть, и каким он это увидит. И возможно, каждый строитель увидит там что-то свое.

Но разве тебе самой не хочется что-то построить? У тебя самой нету плана или заветной мечты? Мой единственный план и мечта – делать жизнь чуть менее нелепой, способствовать рождению вещей, достойных слова «это хорошо». Я не знаю, что это будет, но знаю, что я почувствую, если опыт пройдет успешно. У меня нет другого плана, я имею в кармане компас, но карту я не взяла. Мне кажется, карты врут, они заслоняют пейзажи, которых на карте нет.

Я готова помочь тебе, странник, взыскующий нового града. Возможно, в твоем кармане лежит эта самая карта, она тебя или направит, или будет только мешать.

Меня так строго воспитывали, что в двадцать лет я не знала, как же именно делают детей. То есть, что-то мне подружки рассказали, но я в это не поверила. Зато я знала о любви из стихов.

Стихами говорили пророки, вернее, их речь почему-то звучит, как стихи. В хороших стихах всегда есть элемент опьянения, и рифмы тут не при чем. Если стихи трезвы, это просто рифмованные строки, умные или смешные, но поэт не может быть трезв. Так я научилась быть пьяной и влюбленной раньше, чем делать детей.

Удивительно, что это незнание мне в юности почти не мешало. Я ждала, когда же наконец этот мир покажет мне свою сердцевину, и верила, что это любовь. Как ни странно, это случилось, именно так, как я мечтала. Но все-таки мы расстались. Говорили, он потом жалел. Тогда я успела почувствовать обаяние мужского желания, оно меня поразило, как внезапный солнечный свет. Я была весьма нетерпеливой и сама его поцеловала. Но большего я боялась, а он повел себя как рыцарь. Девственность – это не шутка, Фаустом он быть не хотел.

Потом я поняла, что ошиблась, и хуже всего – испугалась открыть волшебную дверцу, и теперь мне придется напялить железные башмаки. Я их очень долго носила и второй раз уже не посмею не взять того, что хочу.

Но присутствие этой дверцы наполнило смыслом мой путь, в башмаках или босиком, или даже лежа в постели. Эта дверца уже не о любви, а о выходе за свои пределы. Свой предел сперва нужно осознать, иначе за что выходить?

Это так по-женски – выбирать любовь. Женщин за это презирают. У мужчины всегда есть его дело, он не станет размениваться на то, чтобы разгадать другого. У него свое видение истины, и его он несет Отцу. А чем занимаешься ты? Тем же самым. Любовь – только инструмент. Это мой микроскоп, мой скальпель и подъемный кран, кисточка, которой я расчищаю новые кусочки мировой мозаики в надежде обрести стереозрение и выйти за пределы себя. Это клей, с помощью которого я соединяю разрозненные элементы в работающие системы: дружбы, семьи, команды. Это мое главное оружие: попробуйте на меня напасть, когда вас греют лучи любви.

Возможности нашего познания ограничены, как бы мы их ни расширяли, часть никогда не познает целое. Почему этот мир такой, а не другой? Но нельзя даже сказать, какой он, потому что наше восприятие тоже ограничено способностями наших органов чувств и тех инструментов, которые мы изобретаем, и тех теорий, которыми мы пытаемся все это объяснить. Если теория работает и позволяет создавать новые инструменты, значит мы куда-то продвинулись, заполнив белое пятно на карте. Но нельзя ожидать, что на карте белых пятен когда-то не станет. У этого мира и у нашего восприятия есть какие-то характеристики и законы. Они не могут быть другими, и с ними приходится смириться. Их можно только познавать, никогда не будучи уверенным, что именно мы познаем: сами законы или наше восприятие их. Эти законы и характеристики обладают больше чем властью, потому что их нельзя нарушить. Закон, который можно нарушить, это всего лишь конструкция, он нуждается в сознательном или подневольном подчинении, и ему необходима власть. Власть – это присвоение свойств, которыми не обладаешь, с помощью превосходящей силы. Власть всегда пробует назначить, что будет являться главным, но истина ей неизвестна, власть имитирует знание, большего ей не дано. Если что-то управляет миром, то совсем не с помощью власти, так как его правление должно быть не от мира сего.

Часть не сможет сравняться с целым, но если она способна как-то к нему приобщиться, этот опыт обречен остаться таким поэтичным сном, для которого нету слов, и странным набором деталей, чтобы вызывать воспоминания о нем. Это так объяснимо, ведь любой безразмерный опыт сознание попытается втиснуть в рамки знакомых понятий, которые просто не в силах связно его отразить. Как в безумии есть своя логика, так и рассказ о странных мистических переживаниях непременно будет безумным, но с ощущением логики и частичного соответствия привычному ходу вещей. Главное в этот момент не потерять пуповину, которою мы привязаны к четырехмерной реальности, и не сойти с ума.

Единственно достоверное знание, которое можно вынести из подобных путешествий к пределу и за пределы, состоит в том, что подобный опыт в принципе возможен, что матрица преодолима. Это знание остается в памяти как просто Знание, лишенное вербального содержания, которое, обретя однажды, уже невозможно утратить. Теперь все, что происходит в четырехмерной реальности, становится видом игры, своеобразным квестом, с помощью которой ты учишься из матрицы выходить.

Фауст был алхимиком. Его путешествие с дьяволом – это поиск метафизического золота, некого переживания, которое ему захочется остановить навсегда. Как алхимик он верил, что, открыв правильную формулу, можно преобразовать реальность, придать ей качества золота. Зато встреча с потусторонним его волновала мало, ведь он читал о нем в книгах. Теперь эти образы ожили и устроили хоровод.

Вкус моего блаженства с детства не изменился, он остался точно таким же, каким я его испытала, глядя на тазик со стиркой в солнечных бликах, стоя в перевернутой табуретке. Я рада, что оно у меня есть, что я к нему возвращаюсь, случайно или произвольно. У меня в запасе есть и эта разновидность мгновений, которые стоило бы остановить. В эти моменты я все, и одновременно меня нет, почти. Я сужаюсь до взгляда, до воспринимающей точки, преломляющей все лучи. Я знаю, что я это не все, и мое блаженство не все, я жду чего-то неведомого, которое мне откроет другие виды блаженства. Я пристаю к знакомым: покажи мне свое блаженство, как ты его испытываешь, какое оно на вкус? Научи меня делать так! И самый лучший учитель – это предмет любви, тот, который так близко, что можно считать его код.

Не обижайся, что ты являешься для меня ступенькой в вечной попытке вскарабкаться куда-то, где я еще не была. Я тоже хочу стать твоей ступенькой, что тебе для этого нужно? Ты не знаешь и я не знаю. И поэтому мне приходится отдать и открыть тебе все. И меня саму удивляет, сколько разного я там нахожу.

Ты живешь в своем доме как в музее, почти ничего не касаясь. Ты выбросил из жизни почти все и даже свои картины. Я бы так не смогла. Ты не хочешь ничем обладать. И поэтому, когда мы вместе, это все, что сейчас существует. Мы оба здесь и сейчас. Ветхий закон утверждает, что заниматься сексом – это достойно мужчины, и голоса в твоей голове прекращают свой вечный суд. Редкий случай, когда закон служит причиной свободы. В эти моменты ты можешь быть нежным, игривым, ранимым, любым. Ты закрываешь глаза. Ты отправляешься в космос, у которого нет предела. Ты там весь, и я там с тобой. Мне кажется, я тоже вся, я вмещаюсь в одно мгновенье: вечный совместный полет Паоло и Франчески. Это ли наказание, и этого ли стоит бояться? Возможно, то, что я считаю тобой, это совсем не ты, а отражение тебя во мне. Но оно мне ужасно нравится, хорошо, что ты есть, и оно во мне родилось.

Мне нравится твоя непрактичность: о земном ты почти не думаешь, о завтра не беспокоишься, только яркость отдельных мгновений может тебя привлечь. Я вижу, ты хочешь листать этот мир, словно книжку с картинками. Ты раньше листал и женщин, но возраст уже не тот. Мне нравится эта легкость и веселый калейдоскоп. Мудрость – она и в том, чтобы скользить ни за что не цепляясь. Но ее дополняет мудрость ценить каждый прожитый миг.

Я смирилась со своим женским телом, когда открыла в себе силу соблазна. В какой-то момент моя девственность стала слишком тяжелой ношей и я от нее избавилась, но не с тем, кого полюбила. Тот же, кого я полюбила, этот дар принять побоялся, оставив меня вдовой. Не зная что делать от горя, я сокрушила преграду, но ярость была напрасна, потому что теперь мой любимый стал навеки мне недоступен, то, что раньше было преградой, стало высокой стеной. Зато я тогда поняла, что желание и любовь совсем не одно и то же, и мир полон мужского желания, если открыть глаза. Никто из этих мужчин мне был абсолютно не нужен, но мне нравилось их дразнить, скользить по волнам их желания без цели и направленья. Мой любимый меня не взял и не сделал своей единственной. И теперь я стала соблазном, я дразню вас, словно русалка. Больше всех забавны мужчины, облеченные некой властью, когда топчутся на пороге, не смея ни войти, ни уйти.

У мужчин есть другое оружие – умение быть соблазнителями, быть убедительными, обещая любовь, которую не собираются дать. Понимают ли они это сами? Я однажды видела картинку, нарисованную сумасшедшим: посреди неясного, пустынного синего пейзажа на коленях стоит худой синий мужчина. Его голова обрита, как у заключенного, лицо выражает ужас и страдание. Он держит в руках свой член, огромный, словно ракета, устремленный вперед и вверх. Кажется, что руками он сдерживает эту ракету, готовую его унести в страшную синеву. Или оторваться от тела, оставив его в одиночестве, посреди холодного пейзажа, больше похожего на космос. Что автор хотел сказать? Он рисовал мастурбацию? Или свою беспомощность перед превосходящей силой безжалостного полового желания, не являющегося даже личным?

Этот синий мужчина у меня вызывает жалость, как любой, кто столкнулся с непреодолимой судьбой. Он сам так сильно напуган и так очевидно страдает, что жалость к нему затмевает всякую мысль об угрозе. И даже его обнаженность и стриженный лысый череп придают ему сходство с младенцем, против воли заброшенным в страшный холодный мир.

Синий человек приставлен к своей ракете, он отчаявшийся часовой. Если он ее не удержит, произойдет катастрофа. Он должен любой ценой удержать ракету на месте, хранить ее готовой к атаке. Ему страшно, и он устал, но пока он ее не отпустит, он не узнает правду, он боится ее узнать.

У меня тоже есть ракета, которую я боялась отпустить: ракета моего предназначения. Оно казалось мне странным. Но теперь я ее отпустила, и назад ее не вернуть. Мне надоело держать эти странности двумя руками, ведь я скоро замерзну, я должна подарить им жизнь.

То, что рождалось как шепот, который никто не услышит, вырвалось на свободу, и теперь мне легче дышать.

Сразу по окончании карантина я отправилась стричься. Когда после стрижки я посмотрела в зеркало, мне не понравилась моя слишком объемная челка, но я совсем забыла, что можно попросить ее проредить, что я всегда прошу ее проредить. Похоже, я немного забыла, что именно я делаю всегда, я уже не совсем тот же самый человек. Наши привычки – это такие же симбионты, как и бактерии в кишечнике. Интересно, что же останется, если поменять все привычки, возможно ли это, и стоит ли это делать? А вдруг ты рассыпешься, словно песочный замок?

Это так необычно, что есть столько времени думать, потому что не нужно ходить на работу. Работы в моей жизни было слишком много, и с этим ничего нельзя было поделать. Когда у тебя есть дети, ты хочешь, чтобы их жизнь оказалась хоть немного привольнее твоей. Сначала они растут в твоем теле, берут твой кальций и витамины, съедают твои зубы и волосы, разрывают твое влагалище и высасывают твою грудь. Потом ты превращаешься в землю, из которой они растут, как цветы. Ты им очень многое должна, и не всегда знаешь, как им это дать.

Теперь я сама цветок, задумчивый и степенный. Я качаюсь на клумбе, подставляя листики солнцу. Мне некуда торопиться, но это когда-нибудь кончится. А пока оно длится, каждый день – это благословение. Простите меня, больные и те, кому нечего есть.

Пока не позвали на работу, я должна найти все ответы. Кстати, это не лишнее, если мне суждено заболеть. Достоверно известно следующее:

1. человек все еще не может объяснить этот мир.

2. человек не в состоянии даже понять, что такое мир, потому что смотрит на него всегда изнутри и является его частью, хоть ему и кажется, что он смотрит со стороны.

3. человек обладает способностью познавать и расширять свое познание.

4. человек способен испытывать мистические переживания.

5. человеку предпочитает состояние определенности и готов довольствоваться промежуточными объяснениями.

6. любое объяснение, которое мы даем вещам, может потом измениться, потому что появятся новые данные.

Из этого следует, что промежуточного объяснения достаточно, чтобы нас на время успокоить, если оно способно увязать этот мир и нашу неполноту, и наши странные переживания. Но достаточно ли этих аксиом, чтобы доказать или опровергнуть существование Бога? Или элемент персонификации, содержащийся в этом слове, искажает самую суть того, что может управлять этим миром и выходит за пределы достоверного понимания?

Когда мы переспали впервые, мне ночью приснился сон. Ко мне приблизился кто-то с похожей на твою походкой, одетый совсем как ты, в черные штаны и футболку, с твоим разворотом плеч. Только вместо головы у него была черная головка члена, а вокруг нее шевелились черные осьминожьи щупальца. Было ясно, что это дьявол, но не выходя из сна, я твердо сказала: нет, ты дьяволом быть не можешь. Кто бы ты ни был, я буду с тобой дружить.

Я ощущаю любовь, как натянутую струну, и пока ее звук не замер, пока он все еще длится, я жива, и порою мне кажется, что я только этот звук. «Живи, хоть миг живи».

Видимо, я одержима любовью с раннего детства, с тех пор как увидела мультик, где принцесса и трубадур, стоящий на голове, смотрят друг другу в глаза, и вдруг что-то происходит, и они отправляются вместе в совершенно другую жизнь, кажущуюся более правильной и не такой нелепой, чем та, что была у них прежде. Нелепость – она понятна даже маленькому ребенку, но что же было в этом взгляде? Думаю, я поверила: некое волшебство. Оно совершилось само, без помощи заклинаний, потому что они посмотрели в правильные глаза.

Правильные глаза – вариант философского камня, и я знаю, что он работает. Это те, от взгляда в которые жизнь становится менее нелепой. Неважен ни цвет, ни статус их владельца, ни его пригодность для брака. Полная непригодность – это даже хороший знак. Значит, тебе удалось соскочить с проложенных рельсов. Иначе зачем стоило и начинать?

Соблазняющий существует, потому что существует соблазн. Соблазн осознает себя таковым только в глазах другого. Меня почти нет, я всего лишь взгляд, я остановленное мгновение. Превращаясь в соблазн, я оказываюсь носителем некой тайны, сообщающей динамику вещам. Я соблазн для кого-то, кто-то соблазн для меня. Мы оба друг другу другие, недоступны и непостижимы, и, делая шаг навстречу, выпадаем из окна в неизвестность, и поэтому вместе, возможно, мы способны летать.

Но что же такое любовь я поняла, когда родился сын. Когда он наконец из меня вылез, я услышала его крик. Тогда я еще не знала, мальчик это или девочка, и в ту минуту мне было все равно. Новый человек, мое создание, не часть меня – кто-то отдельный, а я всего лишь ворота, через которые он вошел. И я ощутила любовь, острую, как нож в сердце, от которого стало тепло. Она была безусловной, и все вокруг преобразила. Это было гораздо сильнее, чем пресловутый «первый взгляд», с которого начинается любовь мужчины и женщины.

Конечно, мои чувства к сыну потом гораздо смягчились, но осталось воспоминание: чувствовать можно и так. Я бы не стала называть такую любовь материнской. Это просто любовь, выпущенная на свободу. Ее ничего не держит: ни страх остаться безответной, ни страх совершить ошибку, ни страх перед будущей болью.

А потом мне его показали, я смотрела в его глаза. Он был такой смешной и такой бесконечно милый. А у меня для него была полная грудь молока.

Если бы все проблемы можно было решить молоком! К сожалению, нет. Поэтому на моей груди и выступила красная капелька. Я бьюсь о невидимую преграду, но не теряю надежды когда-нибудь ее преодолеть. Однажды став матерью, ты становишься ею навсегда, и не только по отношению к детям. Но можно родить детей, а матерью так и не стать.

Роды – это опасно, невероятно больно, они могут тебя покалечить, а иногда и убить. Решаясь рожать, ты вступаешь в танец со смертью. Люди сделали это банальным, нормальным, почти обязательным, исключив сокровенный смысл.

Если ты готова рискнуть всем, что дорого, и даже жизнью, чтобы дать жизнь кому-то другому, ты становишься матерью, и уже не перестанешь ею быть.

Коротая время карантина, я снова стала играть на фортепиано. Я играю одно и то же: первую часть Патетической сонаты Бетховена. Я сыграла ее тысячи раз. Почему-то мне не надоело. Я хочу наконец ее выучить, вернее, восстановить. Если учесть, что порой я не играла годами, задача перестает быть легкой.

Музыка лучше других искусств способна передавать чувства как они есть, это модель внутреннего потока чувств и мыслей, выраженных через чувство. Классическая музыка словно рассказывает нам историю: герой сперва чувствовал так, потом почувствовал иначе, потом в нем произошел внутренний процесс, и он пришел к такому чувству, потом оно сменилось таким, потом он примирил и то и другое. Чувства плавно перетекают одно в другое или контрастно склеиваются, как в кино. Из этого даже можно извлечь мораль и выразить ее словами. Тот, кто не умеет расшифровывать язык музыки, просто переживает процесс, но с ним все равно что-то происходит. Иногда катарсис.

Когда упражняешься каждый день, невозможно при каждом проигрывании произведения выложиться по полной. Не знаю, как у других, но у меня никогда не получается сыграть хотя бы два раза одинаково. Каждый новый раз для меня сюрприз. Мое настроение, уровень энергии и концентрации влияют на результат. Но пальцы тоже являются самостоятельным игроком. Обычному человеку невозможно запомнить музыкальное произведение от начала и до конца, как мы запоминаем, например, стихи. Вероятно, отдельные гении могут. Моцарт, например, точно мог. Я запоминаю головой отдельные опорные моменты, остальное помнят мои пальцы. У них прекрасная память. Когда однажды я села играть после четырехлетнего перерыва, мне было совсем не просто читать ноты с дополнительными линейками, но пальцы неплохо помнили то, что выучили много лет назад. Они несли меня сами. У них тоже есть свое настроение, уровень энергии и точности, не всегда совпадающий с моим. Они бегут по правильным нотам, как лунатики, а я только удивляюсь на них. Но иногда они, видимо, просыпаются, и память их внезапно подводит, и поэтому мне приходится запоминать отдельные аккорды и обороты, чтобы за них зацепиться, хотя сбои обычно происходят в неожиданно разных местах.

Исполнитель одновременно является и своим собственным слушателем. Как можно направить и скорректировать свое исполнение? Только с помощью ушей. Более внимательное вслушивание в отдельные гармонии может внезапно обнаружить дополнительные смыслы данного отрывка и повлиять на художественный результат, как и разное качество прикосновения к клавишам. А если учесть, что пальцы в каком-то смысле самостоятельны, то получается, что в момент исполнения пианист не один, его как бы двое. Не знаю, насколько это проявляется в других видах искусства.

Первая часть Патетической, которую я играю, вещь популярная. Но для меня она имеет особенное значение. Когда мне было десять лет и ударил сильный мороз, однажды я оказалась единственной, кто посмел высунуть нос из дома и прийти на урок музыкальной литературы, и поэтому учительница весь урок анализировала со мной эту сонату один на один. Тогда я впервые узнала о том, что язык музыки можно расшифровать, и меня это привело в дикий восторг. Вернее, даже не расшифровать, а понять, почему то или иное сочетание звуков выражают разные чувства, как правильно расставить акценты, точки и запятые, и с какой интонацией следует играть, чтобы передать смысл близко к тому, как его ощущал композитор. Вряд ли десятилетнему ребенку на своем личном опыте знакома история борьбы со злым роком, о которой эта соната. Но я научилась с ним бороться, пытаясь ее сыграть. Бетховен меня научил, он стал моим старшим другом.

Когда-то я прочитала все его письма. Мне было шестнадцать лет, и я не знала, как делают детей. В одном из писем, поздравляя друга с днем рождения, он пожелал ему иметь пенис, как у быка. Сначала я испугалась, ведь это из области запретного, грубого и недостойного, чего следует избегать. Но, наверное, эта фраза примирила меня навсегда с непонятной мужской сексуальностью: раз уж ее написал мой дорогой Бетховен, значит, это не так уж страшно и не входит в противоречие с тем, что серьезно и важно. Можно примириться с мужской сексуальностью, можно радоваться ей, но понять до конца нельзя. Ведь любое понимание заключается в переводе на свой язык. Так и мужчины переводят женщин на свой, и, как правило, это искаженный перевод.

Мои упражнения на фортепиано не несут практической пользы, самый большой результат – если я однажды сыграю для кого-то, чтобы проверить, насколько его присутствие помешает мне выразить все, что я в этой сонате нашла. Слушатели – это опасность, пока ты к ним не привыкнешь. Опасность порой помогает открыть в себе нечто иное. Однажды, играя на экзамене, я как будто вышла из тела, и мне показалось, что пальцы, бегущие по клавиатуре, это сейчас единственное, что меня еще как-то держит и привязывает к земле. Но бывает и наоборот. Однажды, играя дома, когда все хорошо получалось, интенсивный градус эмоций вызвал физический рефлекс: я испытала оргазм. Он наступил неожиданно и очень меня напугал. Меня это так смутило, что я несколько лет не играла. Словно Сизиф, я опять упустила камень, и пришлось начинать все с начала, чтобы к пальцам вернулась беглость.

Это работа над собой ради самой работы, очень многие просто писали, играли и рисовали, но никто не помнит о них. Я стараюсь играть так, будто эта соната рождается сейчас, и поэтому ни одна нота не может быть сыграна автоматически. Пусть мое исполнение не будет соответствовать общепринятым канонам, мне важно прожить эту сонату, выразить Бетховену, который меня никогда не услышит, свою преданность и понимание, насколько оно возможно. Но раз он не слышит, то не сможет и отругать. Я становлюсь немного Бетховеном. У нас с ним общая беда: судьба подшутила над нами. Он оглох, что ужасно для музыканта. Я потратила большую часть жизни, выполняя свои женские обязанности перед обществом, не имея возможности заниматься тем, что я хочу. Но Бетховен не перестал писать музыку, а что же не перестану я?

Мне кажется, этот карантин состарил меня лет на пять. В зеркале по утрам я вижу лицо старухи, похожей на мою мать. Золушка спешила на бал, но платье износилось в дороге. Ведь ей приказали стоптать железные башмаки. Теперь в этом старом платье ей стыдно туда войти. Я не хочу на бал, я рада своим лохмотьям. Я буду идти в них и дальше, босая, мимо вселенной.

Один философ сказал: следствие порождает причину. Я бы сказала: множество маленьких причин. Следствие увязывает между собой несколько причинных цепочек, как русло реки порой множество мелких ручейков. Я называю это законом множественного основания. Интересно, можно ли его доказать? Я его придумала, пытаясь осмыслить события своей собственной жизни. Линейная логика удобна, но слишком сильно все упрощает. Зато проследить зарождение нескольких маленьких ручейков, готовых слиться в одно широкое русло, очень непросто. Когда в жизни назревает серьезный поворот, ты словно ощущаешь давление этих потоков, начало которых, возможно, находится в далеком детстве, когда образы сильнее слов и не всегда выражены ими. Все позднейшие наставления не смогут стереть эти образы, они будут всегда влиять, особенно в моменты растерянности. Принять серьезное решение все равно, что броситься в омут. Ты никогда не знаешь, к чему оно приведет. Но в какой-то момент понимаешь, что искусство оставаться живым состоит не в рытье каналов для сдерживания этих ручейков, а в способности им поверить. Иногда, чтобы ожить, надо просто расчистить русло одного из таких малюток, без которого остальные не могут слиться в поток.

Но не только цепочки причинности работают наоборот. Технические открытия немедленно начинают проецироваться на осмысление мира и человека. Научившись создавать сложные механизмы, люди увидели механизм в человеке и во вселенной. Научившись создавать компьютеры – увидели живой компьютер, частично способный программировать себя сам. Возможно, научившись создавать что-то еще более сложное, мы сможем объяснить себя и устройство мира как-то иначе. Допустим, это объяснение будет лучше, потому что сумеет включить в себя все предыдущие уровни сложности. Но и оно не будет окончательным.

Известные онтологии построены иерархически. Но если убрать из иерархии оценочный элемент превосходства и подчинения, остаются только логистика и синтаксис: один процесс запускает другие, из одного следует другое. И эти взаимосвязи тоже работают в обе стороны. Жизнь проходит вне вертикалей, обтекает их, огибает, обволакивает, как плющ. Если что-то не описано и не осмыслено, если ему уделяется меньше внимания, это не значит, что оно ни на что не влияет. Иерархия тоже работает в оба направления. Когда влияние становится очевидным, его предыстория становится предметом изучения. Это интересно и полезно, но пока люди этим заняты, успевают проклюнуться новые ростки будущего там, где никто не видит. Мы сильнее задним умом. Есть предел осознания – это свод бытия. На этом своде для нас нарисовано небо и звезды, что за ним мы нескоро узнаем, если узнаем вообще. Бог сотворил нас, но мы сотворили Бога. Идея – это материя, похожая на программу, созданная из недоступного нашим ощущениям материала. Материя – это идея, данная нам в ощущениях. Старые споры можно теперь прекратить. Каждая пара глаз – это всего лишь ракурс восприятия целой картины, которую невозможно охватить во всей полноте. В этом немыслимом мире каждый – слепой Тиресий или слепой Гомер. Высший закон, тот, который нельзя нарушить, как горизонт, удаляется от понимания. Он далекая цель, а совсем не собрание норм. Нормы мы выбираем сами, даже данные в откровении. Новое откровение может их изменить. Даже критерий блага все-таки субъективен и основан на ощущении, кто бы о нем ни думал, философ или священник, или простой таксист. Для бесконечной вселенной блага, наверное, нет.

В продвижении к горизонту, который невозможно достигнуть, человек остается единственной возможной мерой вещей. Он, конечно, не пуп вселенной, но все остальное неясно, он становится точкой отсчета в системе координат. Сколько осей в системе, это уже неважно. Как виртуальные сущности, они вынуждены пересекаться в точке, где расположен человек, познающий агент.

Полная истина недоступна, как горизонт. В мире можно найти иерархию, так устроены все процессы, он работает, как машина, но любые его элементы могут вступить в реакцию и породить что-то третье, мы устроены, как компьютер, но умеем себя программировать, и это еще не все. Жизнь подобна игре, очень сложной, но у нее есть правила, часть из них неизменны, а часть можно изменить. Сумеешь пройти задание – переходишь на новый уровень, не сумеешь – останешься там же и потеряешь жизнь. Куда твой курсор направлен, там проявлено больше деталей, твой процессор просто не может охватить абсолютно все.

Критерий истины – практика, и, если что-то работает, оно обретает плотность и влияет на мир идей. Так и приходится жить – в ожидании грядущих метафор, которые нам раскроют глаза на следующий слой луковицы реальности. Но она продолжает расти, погружаясь своими корнями в недоступные сферы, туда, за свод бытия.

Человек познает, создавая, неизбежно им сотворенное обнаруживает в нем самом его образы и подобия, прежде ему неизвестные. Время не стук часов, оно проявляет себя в потоках причин и следствий, не всегда очевидных глазу, устремленных в двух направлениях. Мы живем вперед и назад. Каждое новое знание не только толкает вперед, оно изменяет прошлое, придает ему новый смысл.

Сумма доступных знаний, которые в своей келье проштудировал доктор Фауст, оказалась слишком мала и не принесла ответа. Сейчас эта сумма знаний стала такой огромной, что пытаясь ее усвоить, Фауст пришел бы в отчаянье, и, как и в прошлый раз, снова вызвал бы Мефистофеля, но совсем по иной причине: невозможно усвоить все. Сегодня каждый профан, сколько бы он ни учился. Мы в отчаяньи, словно Фауст, количество книг не спасает, слишком много разных ответов, но всегда не на главный вопрос. Поэтому наше спасение – это снова вернуться к азам, проверить, что с ними случилось, с учетом новых открытий.

Философы так и делали, их методом было познание вещей из самих себя. Вещи с тех пор изменились, они просят познать их снова. Это работа Адама – давать вещам имена.

Фауст заключил договор с Мефистофелем, чтобы попытаться проверить устройство мира с помощью своих чувств, потому что осознал недостаточность книжного знания. С тех пор ничего не изменилось, хотя знания стало больше. Каждый искатель истины вынужден ставить эксперимент на себе самом, рискуя отправиться в ад, ведь критерием личной истины по-прежнему остается чувство. Только чувство может заставить нас сказать «остановись мгновенье», неважно, какое мгновенье, хотя, подозреваю, вариантов не так уж много. Если ты ничем не рискуешь, ты не коснешься реальности и не коснешься истины, она не дается бесплатно, ее сторожит дракон. Истина – это принцесса в башне застывших концепций, она роняет платок, наделенный волшебным свойством. Подобрать его и преобразиться – это все, что тебе дано.

Мне нравится Мефистофель. Он немного похож на Меркуцио, завладевшего волшебной палочкой. Они с Фаустом весело прогулялись, обозревая всякие диковинки, причем жизнь людей оказалась не менее гротескной, чем жизнь фантастических существ. Может быть, мой любовник – это моя Елена, мифический образ мужчины, воплощение вечной «мужественности», которой, конечно, нет. Если я все-таки Фауст, я должна получить Елену, Меркуцио постарается, это входит в контракт.

Вот уже несколько месяцев я пытаюсь играть в писателя, провожу за компьютером часы, иногда ради нескольких строчек. Интересно, что за все это время мой муж меня ни разу не спросил, чем же это я там занимаюсь, хотя и имел возможность увидеть, как я работаю над текстом. Видимо, это занятие, которое меня захватило, не вписывается в его картину мира, где я всего лишь маленькая женушка, которая вкусно готовит. Для меня это облегчение. Что бы я ему сказала? Но все же немного странно быть настолько незримой, и так, наверное, всегда. Все, что для меня важно, чем я живу и питаюсь, находится за пределами нашей общей реальности.

Мы, в целом, неплохо ладим. Возможно, именно потому, что я сама по себе. Нам не надо ничего делить, каждому нужно другое. Мы словно живем параллельно, хотя и в одном пространстве. Нам также неплохо в постели, он очень хороший любовник и неизменно умеет извлечь из меня концерт.

На самом деле, мы не женаты. Со мной он имеет то, о чем мечтают мужчины: постоянство без обязательств, без совместных счетов, собственности и детей.

Я очень к нему привыкла и стараюсь, чтобы он был доволен. А мне с ним тоже спокойней, хорошо, что одно одеяло может укрыть двоих.

Я знаю, какую роль я играю в его реальности, но не желаю спорить и пытаться ее изменить. Он старше меня намного, его реальность сложилась, и для него здоровее оставить все так как есть. Он нравится мне в этой цельности, он прекрасен, как старый феррари, таких уже больше не делают, но мотор еще о-го-го. Я считаю себя хранителем этой старинной машины, исполняя свою роль на отлично, насколько это возможно, не ущемляя себя. Множество разных причин меня привело в это место, и теперь мне придется смиренно возделывать этот сад.

Когда человек стареет, он хрупок, словно ребенок, ему снова становится страшно, если мама куда-то ушла. Я очень давно стала мамой, сначала мне было трудно, теперь не могу иначе, но свежесть детского взгляда мне удалось сохранить. Я девочка и старуха, и женщина, у которой полная грудь молока.

Мои попытки писать и претензии что-то осмыслить, они как бы незаконны, покрыты завесой тайны, и о них нельзя говорить. Я этому не училась, я знаю не больше, чем Фауст, и все же пытаюсь проникнуть в самую суть бытия. Меня зовет результат, он где-то уже существует, неважно какой, он должен быть явлен на свет.

Карантин подарил мне свободу, чтобы думать о важных вещах. Но мышление странная штука, его надо чем-то кормить, если кормить суетой, оно ничего не сварит. Иногда в самый неожиданный миг вдруг оформляется мысль, и ты думаешь: все, я понял! Но эта прекрасная мысль может куда-то уплыть, и ты ее даже не вспомнишь, она совсем не твоя, она просто плавает там, и, может, срок ее жизни только пара часов. Но все же она была, успела принести тебе радость, взбудоражив все твое тело, но ты ее не записала, а отвлеклась на рецепт нового вкусного блюда. Ты решила его приготовить, чтобы кого-то порадовать. Мысли нет, но обед получился. Это странно и грустно, обедов больше, чем мыслей, но все же, я знаю, обеды тоже важны.

Но есть и такие мысли, которые не исчезают, возвращаясь ко мне раз за разом. Значит, я их приручила и должна их теперь записать.

Окончательная истина, недоступная, как горизонт, по природе своей всеохватности не может быть однозначной. Мы склонны верить, что истина одна, потому что мы у себя одни, и поэтому абсолютизировать любой открывшийся нам аспект истины, в то время как он даже не следующая ступень, а срез. Все эти срезы принципиально совместимы. Но в человеческой реальности, как бы проецирующей сущее на четырехмерный экран, это не очевидно. На четырехмерном экране некоторые срезы начинают друг другу мешать.

Само понятие значения вписывает явления в систему, подчиненную линейной логике, иначе оно не выводимо. С этим необходимо смириться как с условием своей доли, радуясь неисчерпаемости интриги, которая называется «жизнь». Простое ощущение жизни есть самодостаточная радость, чем ты более радостен, тем ты более жив. Феномен этой «живости», знакомый любому из опыта, одновременно привычен и все-таки не осмыслим. Смерть, мне кажется, проще, она равносильна границе, но что за этой границей – это большой вопрос. Она формирует сюжеты каждой отдельной истории и одновременно с этим – один всеобщий сюжет. Даже момент рождения в этом с ней не сравнится. Мы не знаем, что мы рождаемся, но смерть можем осознать. Возможно, рожденье мифично, потому что жизнь бесконечна, и тема любого познания: как я оказался здесь?

Развитие и постоянство одинаково иллюзорны, потому что в контексте целого времени как бы нет. Но все же любые иллюзии обладают своей реальностью, если в эти иллюзии верить. То есть вера – волшебная палочка, дающая форму вещам.

Карантин остановил время, мы все словно оказались в хижине, засыпанной снегом. Неизвестно, когда закончится буран, неизвестно, когда придут на помощь. Жизнь прекратила экспансию и сжалась, как белый карлик с очень высокой плотностью звездного вещества. Весь мир под рукой и просит на него посмотреть. Вещи просят познать их снова. Оказалось, что в моем мире все же остался любовник, он не был случайной кометой или обманом чувств. Он первым ко мне обратился, я этого не ожидала, я успела смириться с потерей и записать его образ, и у нашей совместной истории даже есть на бумаге конец.

Мне нравится слово «любовник». Как электрик, исправляющий неполадки в цепи, чтобы в доме снова зажегся свет, любовник исправляет некую неполадку, мешающую потоку любви течь и распространяться повсюду.

В сущности, мои права на него и его права на меня немногим меньше, чем права на меня моего «мужа», ведь он мне совсем не муж. Оба из них хотят постоянства без обязательств и оба дали мне ключ. Каждый из них готов терпеть меня в своем доме в том количестве и в том качестве, которое им удобно.

За эти несколько месяцев я стала немного другой, как будто в заснеженной хижине мне удалось трансмутировать в новое вещество. Мой любовник стал тоже другим, хорошо, что он дал мне время, чтобы его записать в прошлой его ипостаси.

Двое – это почти «я» и мир, данный в меньшем масштабе. Возможность быть понятым какой-то другой отдельностью защищает как от безумия, так и от соблазна струсить и сдаться на милость толпы. Без других мир теряет чувство, и движение в нем замирает. Ты можешь куда-то двигаться лишь с другими и об других. Я вижу в тебе товарища. Мы воины, ты и я, всадники на легких конях, вдвоем мы сильнее в бою, прикрывая друг другу тыл, заряжая друг друга азартом, и, если дела пойдут скверно, можем друг друга спасти.

В засыпанной снегом хижине мы оказались вместе. Поэтому я приношу к тебе свое женское тело, словно скрипку в футляре, без него ничего не получится, но оно меня удивляет почти так же, как и тебя. Мы оба любим любовь и исполняем ее, словно прекрасную музыку, извлекая ее друг из друга, но каждый слышит свою.

Я так рада, что в твоем доме вечная полутьма, и ты не видишь моих морщин и непрокрашенной полоски седины у корней волос. Я так рада, что мы не просыпаемся вместе, и ты не встречаешь мою старуху, а видишь всегда только девочку и женщину, у которой полная грудь молока. Но, возможно, именно ей, мудрой седой старухе, я обязана этим счастьем заветных любовных мгновений, неожиданно мне подаренных перед тем, как я буду отпущена в холодные воды вечности. Мы с тобой исполняем музыку, звучавшую во мне с юности, но только сейчас, наконец, ей довелось быть исполненной, в самый последний момент, пока я еще не замерзла.

Правильные глаза, которые я искала, не зовут меня в новый мир. Я остаюсь на месте, но что-то меня обступает, не имея ни формы, ни цвета, и заставляет звучать. Я вопросов не задаю, потому что оно безусловно, как будто я с ним родилась. Или в нем я перерождаюсь, раз за разом, снова и снова в звучащее вещество.

Я чувствую, как расслабляюсь до самой последней клеточки, о которой даже не знала. Возможно, с подобной ноты и начинается наша жизнь, когда мама нас обнимает, наше место в ее объятиях, а других мы и знать не хотим. Но мама весьма по-хозяйски обращается с нашим телом, которое мы не освоили и даже не осознали. Нам приходится ей доверять.

Погребенные на самом дне бессознательного, воспоминания младенца о матери, несомненно, один из источников любой мечты о любви. Но самый глубокий их слой лишен визуального ряда, там есть биение сердца, возможно, немного голос и блаженство прикосновения теплой жидкости к коже плода. Потом появляется запах, вкус молока и руки, и только гораздо позднее в них попадает лицо. Но осознание пола приходит еще позднее. Мать – существо бесполое, обучающее любви.

Я хочу, чтобы присутствие другого в моей жизни было таким же безусловным и не вызывающим вопросов, как присутствие матери рядом с младенцем, когда нет ни слов, ни понятий. Я хочу найти безусловное, но не в уме, не в фантазии, у младенцев их еще нет, а в чувственном ощущении. Если истина существует, ей свойственна безусловность. Дважды два остается четыре, даже если об этом не знать. Поиски безусловного подобны поискам истины, как будто одно из них приманивает другое. Я сейчас в месте безусловного, посмотрим, что я найду.

Женщина между нами – это всего лишь фантазия. Я ее на себе таскаю, но я не являюсь той женщиной, о которой ты фантазируешь. Твоя женщина – это фетиш, она и трофей, и опасность, и знак твоего взросления, которое ты хочешь отсрочить, и инструмент удовольствия, которое хочешь продлить, и что-то другое, большее, может быть, очень похожее на то, чего я ищу. Ты тоже хочешь проверить реальность своей фантазии, погружая в меня свои пальцы, оставляя их там надолго. Мы можем так даже беседовать, пока пальцы внутри меня, как будто Она растает, если ты ее не удержишь. Но ту, которую ты пытаешься удержать, мне не дано увидеть.

Я вижу Женщину в зеркале, но обычно о ней не помню. Как костюм, ее надо чистить, украшать и держать в порядке, она стесняет движения, в ней много чего нельзя, а кое-что невозможно или кажется таковым. Но под нею я что-то другое: заброшенный в эту точку бесконечной туманной реальности еще один воин сознания, пытающийся разобраться, как он сюда попал и что ему нужно делать, чтобы решить задачу.

Мне сказали, что, прежде всего, мой долг построить свой дом, посадить рядом с домом дерево, и дать жизнь кому-то другому, а потом отчитаться о сделанном и о том, что я поняла. Если смогу добавить немного своих наблюдений, самой добытое знание, то миссия удалась.

Мне пришлось встать пораньше, чтобы сдать кровь на анализ. Я еще не вполне проснулась и ничего не ела. Ночью был дождь, и жалкие островки городской природы, втиснутые между домами, намокшие за ночь, вдруг проявили свою природную суть. Каждый цветок и ствол стали явлением тайны, как будто бы дождь отмыл их от слоя понятий и связей, составляющих ткань культуры, высвободил их из сказки о реальности, которую мы бубним, каждый день выходя из дома. Ненадолго, на пару часов, пока еще все не проснулись, не сели в свои машины и отправились по делам. Но достаточно и минуты, чтобы это почувствовать: вдруг проступившую дикость и чудесность вещного мира, в котором мы обитаем.

Что-то похожее было однажды со мною в детстве. Я встала раньше обычного, мы жили тогда на даче, и, не успев позавтракать, вышла в утренний сад. Все было покрыто росой, и деревья стояли тихо. Они были другими, чем обычно, и я шла среди них, как по зачарованному лесу. Мои шаги стали медленными и осторожными, словно ступни опасались не встретить твердой опоры. Это переживание было таким значительным, что я до сих пор его помню, как будто тогда мне открылась настоящая суть вещей. Но в чем же она заключалась, объяснить никак не возможно. Если бы человеку могла быть дана возможность увидеть вещи такими, каковы они на самом деле, без фильтра, который накладывает привычка и ограниченность нашего восприятия, утвердительно можно сказать только одно: они показались бы ему другими. Другое, другой – это всегда сдвиг, это возможность проснуться от гипнотического сна привычного. Всякое другое и другой – возможность коснуться тайны, заметить проблеск реальности между тенями иллюзий.

Но увидеть вещи такими, каковы они на самом деле, попросту невозможно. Виденье – это фильтр. Наша способность отражения реальности разделена. У нас есть органы чувств и приборы, усиливающие возможности этих органов чувств. У нас есть воображение и мышление, оперирующие уже готовыми образами и понятиями или вычленяющие из хаотичных сигналов внешнего мира новые образы и понятия и дающие им имена, чтобы потом играть в них, строя башни новых концепций. Как свидетельство абсолюта нам остается сдвиг, сама возможность другого. Перед нею мы слепы и беспомощны, словно младенцы. И поэтому на внезапно открывшийся просвет мы чаще всего набрасываем вуаль антропоморфных понятий. На ней появляется бог, красота, дьявол, феи и духи, с ними возможны отношения, а иногда – разговор. Так просвет может быть усвоен, он перестает зиять, грозя поглотить без остатка. Мы закрываем его, как обычно, с помощью слов. Но не теряем надежды, что он откроется снова, проверяем разные средства, чтобы его открыть.

Иногда для меня просвет открывается при чтении философских трактатов. Я открываю книгу руками хорошей девочки, желающей стать умнее и расширить образование, и вдруг возникает просвет. Это философ сдвинул привычный ландшафт словами, все оказалось другим, я снова в волшебном лесу, в голове возникает «ой», словно у ног нет опоры. Я закрываю книгу перевести дыхание, но иногда не помню, что же он там сказал. Потом открываю снова, чтобы все-таки разобраться, но просвет уже не возникает, я читаю только слова, которые можно усвоить. Мир успел стать немного другим, он описан другими словами, и теперь я живу в этой новой версии мира. Нет, не каждый философ умеет открыть просвет. Так я читала Хайдеггера и застряла в самом начале. Он лежит у меня на столике, непременно к нему вернусь.

Просвет невозможно поймать, он немедленно исчезает, но так хочется все же подкрасться, чтобы в него заглянуть. Нет ничего интересней, чем близость окошка в тайну, даже если она угрожает лишить тебя всех опор, превратить тебя снова в младенца. Просвет – миг отсутствия слов, когда их подобрать не можешь, или они покидают насиженные места. Я хочу остаться без слов, на время лишиться речи. И мой любовник умеет это со мной совершить.

Я пытаюсь размышлять о том, почему это происходит. Должна быть какая-то формула, объясняющая, почему наши с ним отношения открывают этот просвет, какую табуретку они выбивают из-под моих ног, так что я повисаю вне слов, времени и пространства, словно жизнь моя уже кончилась, и все, что теперь остается – одно лишь это мгновенье, остановленное и длящееся, потому что добрый Меркуцио соблюдает наш договор.

Твой запах и вкус, ощущение твоих прикосновений, ощущение прикосновения к тебе, к разным твоим поверхностям, твоя тяжесть, мягкость и плотность, твой ритм и манера действовать складываются в некий образ, зрению не доступный. Его вижу только я, мой собственный отклик встроен в него, это он собирает все в цельную новую сущность. Чтобы ее увидеть, мне нужно закрыть глаза.

Когда я на тебя смотрю, ты тоже мне нравишься очень, но только закрыв глаза я встречаю кого-то другого, кого я люблю безусловно, этот кто-то моя находка, подтверждение правоты. Я искала его всю жизнь, но считала своей фантазией, а он, оказалось, жил, но не там, где я раньше искала. Я хочу его задержать, но знаю, что он сбежит, как зверь, из своей ловушки, засыпанной снегом хижины.

Карантин оказался маньяком, закрывшем тебя одного в большом полутемном доме. И он присылает меня, принуждая тебя любить, потому что все остальное взаперти стало невозможным. Мы совпали с тобой в фантазиях, они дополняют друг друга. Так совпадают фрагменты разорванной древней рукописи, неожиданно проявляя в написанном новый смысл.

Мой отец исчез из нашей жизни, когда мне был примерно год. Поэтому названиям вещей меня обучали мать и бабушка. В этом мире все было размеренно и целесообразно, и жизнь катилась по проложенным рельсам не слишком весело и не совсем свободно. Когда отец появился снова, он не посягал отнять у меня мать, скорее отнять меня у матери. Он купил мне велосипед. С криками и слезами, но ездить я научилась. Одно из умений, которые нельзя утратить, даже если велосипед годами пылится в прихожей. Отец не был мудрым Зарастро, похищающим дочь у Царицы ночи. Он остался вечным подростком, на которого нельзя положиться. Чтобы не вызывать его гнева, приходилось быть осторожной, и это весьма утомляло. Не могу сказать, что его стиль свободы мог стать для меня привлекательным. Освободиться от матери он мне никак не помог. Я была в нее влюблена, она мне казалась прекрасной. Застилая ее постель, я целовала подушку. Она была ироничной и шутила довольно язвительно, относилась ко мне критически и немножечко свысока.

Когда ты юное робкое существо, тебе кажется, что уж другие-то знают как надо, только ты вроде недотыкомки и не знаешь, как надо жить. Другим известен секрет, они обладают чем-то, Лакан называл это «фаллосом», но, по-моему, он был не прав. Сколько бы комментариев ни писали о том, что лакановский фаллос не тождественен мужским гениталиям, этот неловкий термин очень плохо обозначает то, что должен обозначать. Персонаж, называемый «мать», в наши дни обладает «фаллосом», мать уходит совсем не к отцу, у нее есть какая-то жизнь, она знает, как ее жить. Она обитает в сюжете, наделенным собственным смыслом, не завязанным на ребенке, она влияет на мир, а мир в ответ на нее. У ребенка пока нет сюжета, и жить он пока не умеет, а только играет в жизнь.

Мой отец казался ошибкой. Чем он точно не обладал, так это тем самым «фаллосом». Жить он совсем не умел. Я родилась от союза женщины и ошибки, и сама я была ошибкой, которую надо исправить. И поэтому мне казалось, что нужно найти дорогу к упущенной части мира, там, за волшебной дверцей. Дефектной была даже мать, ведь она совершила ошибку и этим воздвигла стену, разделившую мир пополам. У меня появилась задача, завязался мой личный сюжет, я теперь обладала фаллосом, я превратилась в героя, он должен найти дорогу туда не знаю куда. Если что-то идет не так, мне, конечно, становится больно, но я знаю, что путь мой лежит через страну ошибок, и надо двигаться дальше добывать то-не-знаю-что.

Закон отца, который был мне дан, гласил: отец обитает отдельно, он любит меня иногда, по прихоти, когда вспомнит. От оставил меня во власти матери, чтобы смеяться над нами и ругать за нашу несвободу. Если я хочу отделиться, я должна это сделать сама и только по собственной воле. Эта мать меня родила, чтобы потом поглотить. Моя жизнь ни гроша не стоит, я ее получила в долг, который надо вернуть.

Мать, совершив ошибку, сама превратилась в дракона. В раннем детстве я ее боялась. Когда она сердилась на меня, ее тонкие ноздри дрожали и раздувались. Не знаю, кем я для нее была: символом исполненного долга или напоминанием об ошибке, которую надо исправить, но лет до десяти мною в основном занималась бабушка, используя фигуру матери как высший авторитет. Окончательный приговор выносила мать, выполняя функцию отца. Место матери оставалось пустым, бабушка его не заполняла. Бабушка любила свою дочь все же сильнее, чем меня. Наверное, мать осознавала, что любит меня недостаточно. Когда я заболела пневмонией, она сожгла все свои стихи и позднее сообщила мне об этом, года через два или три. Тогда я была еще ребенком, я помню свое детское горе и огромное чувство вины.

Мать была прекрасной и таинственной, мне нравился ее запах, и я не могла уснуть без ее поцелуя в нос. Иногда приходил ее друг, его я тоже боялась, очень высокий, в очках. Их долгим беседам на кухне мне было нельзя мешать. У них был красивый роман, лет семь, без совместной постели. Роман вокруг чтения книг и разговоров о них.

Их роман выглядел как многолетний агон двух интеллектов. Они дарили друг другу маленькие неожиданные подарки с многозначительными посвящениями. Я любила рассматривать то, что он ей дарил, и читать эти непонятные надписи, в которых угадывалась пока недоступная мне красота. Телефонная книга со следующим посвящением: «Когда ученые занесли в машину набор цифр 6390052884, машина выдала такой ответ: 5221073569. Искренне, N» так никогда и не была использована по назначению. Но потом он неожиданно женился на женщине простой и некрасивой, а моя прекрасная мать долго лежала на диване, повернувшись лицом к стене.

Мой отец был патологически ревнивым, и расставшись с ним, мать решила доказать, что секс ей вообще не нужен. Но она так и не смогла внятно объяснить мне, по какой причине не хотел секса ее друг, с ухмылкой упоминая о каком-то духовном выверте, суть которого я не поняла. Так они вдвоем и несли знамя своей непорочности, пока он, наконец, не женился. О его женитьбе мать узнала чуть ли не от каких-то третьих лиц.

Для того чтобы ее друг мог записывать свои мысли, мать сшивала ему из нескольких записных книжек, тоненьких, как тетрадка, одну очень толстую, которую он носил в кармане. Она вычитывала его рукописи и делала ему подстрочники для переводов. Пока они были вместе, ей было совсем не до меня.

Когда их роман закончился, а мне исполнилось десять, она обнаружила, что теперь я могу быть ее собеседником, осчастливленным и восхищенным, ловящим каждое слово и рассказывающим ей все. Все мои детские любови мы с ней делили на двоих, но сперва мне это даже нравилось. Темы наших с ней разговоров были совсем не детскими, мне с ней было очень интересно, и она однажды заявила, что решила жить для меня. Отныне все мои чувства, желания и фантазии сделались ее пищей, а я ее расширением, хитроумно лишенным права голоса. Но я была влюблена и не могла себе представить, как буду жить без нее, как буду сама решать, что хорошо и что плохо. Она часто говорила со мной о добре и зле, искала во мне проявления злого начала. Иногда по ночам я плакала оттого, что я хуже всех.

Меня никуда не пускали вместе с другими детьми. Мне было обидно, но не очень, мать была гораздо важней. Но лет примерно в шестнадцать это стало невыносимо. У меня появились подруги, и она стала к ним ревновать. «Моя любовь – чувство собственности», – это ее слова. Я должна была принадлежать ей безраздельно и быть с ней во всем согласной. Раз я не во всем согласна, я очень плохая дочь. Убедить ее, что так нельзя, было никак не возможно. Она только довольно улыбалась, а тонкие ноздри раздувались.

Драконы лежат на золоте, драконы воруют принцесс. Если дракон – это мать, его убивать нельзя, от него можно только бежать. Дракон существо волшебное, умеющее колдовать, чтобы ноги меня не слушались, и я замирала на месте после каждого нового шага. Бежать к отцу бесполезно, он сам всего лишь ошибка, но куда мне тогда бежать? Нужна волшебная дверца в какой-то отдельный мир, где дракон меня не увидит. За этой волшебной дверцей я построю свой собственный город, в котором все будут счастливы, и никто никого не ест. Мне нужно его построить и сказать «это хорошо».

Разуму отдается главенство над чувствами в иерархии данных человеку инструментов. Но все кубики, которыми он играет, сделаны из материала, добытого с помощью чувств, и любая концепция имеет своим конечным продуктом чувство, ловко замаскированное логическими рассуждениями. Концепцию можно оспорить, чувство оспорить нельзя. Можно только попробовать вызвать другое чувство. Все награды и наказания представляют собою чувства. Даже обманы чувств в чем-то всегда правдивы. Многие образы чувств уже существуют в нас, прежде чем обстоятельства позволят нам их испытать. Ты позволяешь мне чувствовать то, что во мне уже было, но чтобы к нему добраться, ушла почти целая жизнь.

Желание, являющееся тайным мотором наших действий, плохо поддается концептуализации, но, возможно, весьма конкретно в том, какого чувства мы пытаемся достичь. Чувства всегда спонтанны, их можно только искать. Произвольно вызванные у себя чувства и актерская игра все же неполноценны, чувства никак невозможно сымитировать до конца. Поэтому только чувство не может нас обмануть: любая конкретная цель, будучи достигнутой, блекнет в наших глазах, сбываясь, блекнут мечты, все оказывается не тем. Мы желаем совсем не вещей, достижений и ситуаций, нам нужно некое чувство, которое хотим испытать. Мы не знаем, что нужно сделать, чтобы оно возникло, пробуем разные способы, но дело совсем не в них.

Утерян совсем не объект, утеряно только чувство, которое он вызывает. Поэтому наше желание объектами не утолить. Следует уточнить, что я называю «чувством». В отличие от эмоций, «чувство» более сложно, «чувство» – это коктейль ощущений, эмоций и смыслов, оно непременно содержит концептуальный момент. Любовь и вина – это примеры чувства. Но не для всякого чувства уже существует имя. Для того, которое ищем, имени пока нет.

Чувство всегда открытие и событие, но также верно обратное. Открытия и события выражаются через чувства. Без чувства любые факты значения не имеют. Но факт можно выразить прямо, а чувство прямо нельзя.

Истина также понятие, сводимое к особому чувству, а что окажется истиной нам знать пока не дано. У каждого есть своя истина, как бы он к ней ни пришел. Можно путем рассуждений или с помощью веры, место истины в нашей системе никогда не бывает пустым. Там всегда находится нечто, истинное для нас. Но, как Фауст, проверявший мгновения, так и мы выбираем истины все-таки с помощью чувства. Если из формулы истины вычеркнуть все переменные, останется только чувство, одно из важнейших чувств. Если же наша истина для нас недостаточно истинна, весь мир становится блеклым, и мы лишаемся сил. Это тем более странно, что нет абсолютных истин, любая из них лишь ракурс, тень на стене пещеры. Целое не выбираемо. Выбираема только часть.

Поиск истины с помощью чувства есть механизм откровения. В наукоцентричном мире откровение не в чести, но оказалось, что мозг именно так и работает, лишь потом подбирая нужное объяснение, доказывая концепции, возникшие бездоказательно. Как же понять, что стоит засесть за письменный стол, написать километры формул, потратить многие годы, чтобы все это доказать? Только особое чувство прикосновения к истине. Пророки совсем не исчезли, они притворились физиками. Известно, великие физики работают именно так.

Вообще, любые концепции возникают как откровения. Вдруг открывается дверь, и, восклицая «эврика!», ищущий понимает: он что-то сейчас узнал. Как он знает, что не ошибся? По особому чувству. Он должен ему поверить, чтобы потом доказать.

Мы ведем постоянный диалог с миром. Все происходящее с нами является для нас знаком, побуждающим к действием или прерывающим его, заставляющим делать выводы и подчиняться увиденному в нем указанию или побуждающим спорить с ответом и настаивать на своем. Мир является нам в разных лицах, и все это лица Другого, его несметная армия ипостасей и аватаров. Аватары могут меняться, собеседник всегда остается, и остается путь.

Горизонты вселенной очерчены нашим опытом. Пытаясь расширить опыт, мы расширяем вселенную, хотя материальность опыта неочевидна, а вселенная представляется прежде всего скоплением материальных объектов. Но живем-то мы во вселенной чувств и ощущений, а не объектов. Спектр наших ощущений очерчивает вселенную четче любого реестра объектов. И даже сухой реестр все равно апеллирует к чувствам.

Но если мне что-то не дано почувствовать, это сужает вселенную? Планеты и звезды, которых я лично не видела, они никуда не деваются. Никуда не деваются звуки, которые я не слышу. Но есть ощущения, только опосредованно связанные с чем-то материальным, потому что любые ощущения все равно возникают в теле, даже вызванные воображением. Некоторые из них я способна испытать, но далеко не все. Недоступные мне ощущения остаются неведомым иксом. Я могу его обозначить, но не узнать значение, потому что в области чувств арифметика не поможет. Любые вселенные чувств должны включать переменные, а главный неведомый икс стоит после знака равно. Мы его называем богом. «Бог» не простая сумма, он включает в себя причину существования мира и все, что пока не познано и нельзя даже вообразить.

Но даже подобный икс, если о нем подумать, породит ощущения в теле. Словно послушный рояль, тело может тебе исполнить всю палитру записанных знаков. Иногда они тускло звучат, если клавиши западают. Клавиши надо чинить.

Мое заточение закончилось внезапно и раньше, чем я успела этого захотеть. Разгребать пришлось не снег, а пыль на рабочем столе, а также кучу предметов, оказавшихся там по уже забытой причине. Некоторые из них мне были совсем не знакомы. Мою рабочую ипостась приходилось медленно выводить из анабиоза, и лишь через несколько месяцев ко мне вернулась та энергия, с которой я привыкла работать. Но все-таки уставать я стала гораздо быстрее. Почему так – кто его знает? Так много разных причин, на которые можно сослаться. Очевидно, что я старею, мой цикл начинает сбиваться, по времени так совпало, то, что было, уже не вернешь. Но и целый год взаперти не может пройти бесследно, и прививки могут влиять.

Писать не осталось времени. Обеды съедают остаток. Едва удается выкроить немного для редких встреч. Ты должен скоро уехать в другую страну, надолго. Я рада, что ты решился так резко все поменять. Я буду к тебе приходить, покуда это возможно, покуда ты этого хочешь, но чувствую, как подступают холодные воды вечности к моим обнаженным ногам.

Я пытаюсь играть ту же музыку, но что-то во мне сломалось. Пока ты еще не уехал, я делаю вид, что нет. Наверное, это гормоны, которых больше не стало. Я люблю тебя так же сильно, мое место в твоих объятиях, но что-то во мне не звучит.

Человек прибор восприятия. Мы слышим не все частоты и способны увидеть не все. Так же и наши чувства. Не все нам дано испытать, но обычно мы просто не знаем, какие еще возможны. Но я-то прекрасно знаю, что раньше во мне звучало. Изменилась конфигурация, и оно больше не звучит. Но я еще помню ноты и играю по ним вглухую. Пускай эта музыка все же продолжает звучать для тебя.

Холодные воды вечности подступили совсем не снизу. На одном из наших свиданий они полились с потолка. Это дождь просочился с крыши. Я была на спине и видела, как вдруг через доски сверху полились потоки воды, и высокие брызги от пола попали тебе на спину, и мы со смехом забегали, голые, по ступенькам. Ты что-то сделал на крыше, и вода перестала течь. Я стояла внизу и смеялась, но внутри себя уже знала, что это последний раз.

На седьмой день обстрелов пошел дождь и стало немного легче. Дождь шел стеной, словно бороздившие небо разномастные ракеты повредили оболочку хлябей небесных, и оттуда, несмотря на ранний октябрь, вылился запас дождя, заготовленный на зиму.

Государства как цельные сущности очень похожи на ящеров, в час войны проявляя жестокость, слишком явную и немыслимую. Ими движут древние инстинкты, но вместо колючек и пластин на спине, они щерятся нарративами, производящими нестерпимый шум. Если вылечить нарратив, лихорадка, возможно, схлынет. Однажды утром может оказаться, что город, где вы живете, стоит на спине огромного древнего ящера, который спал и проснулся, и что он теперь будет делать, никак невозможно узнать. Он немного пошевелился, заснет ли теперь обратно? Или скинет ваш домик и садик со своей заросшей спины?

Дружить со своею смертью становится как-то труднее, когда она не тихо стоит за спиной, а нависает с неба, и, переставая быть личной, превращается в волю чудовища, готовящегося пожрать всех на своем пути. Пока история не обретает конец, ее смысл обычно не ясен. Если ящеры пожрут друг друга, родится чудовищный смысл.

Вещь, заслуживающая пощады, останется так и не найденной, и Фауст получит в конце только молчание мертвых, пощады не проявивших, отдавших приказ все взорвать.

Я лежу в постели нагишом в позе спящей Венеры и не сплю. Я думаю о том, что можно обозначить только словом бог, если очистить это слово от человекоподобия и пола. Но можно ли очистить его от желаний и целеполаганий? Как может выглядеть существование, абсолютно лишенное чувств? Так существуют абстрактные понятия, звезды и минералы. Поэтому они почти бессмертны. Чувства сильно сокращают жизнь, но сами бессмертны тоже, меняя своих носителей, они не меняют суть. Только в теле возможны чувства, потому оно и дано нам. Кто-то должен его носить. При помощи этого тела человек создает план реальности, для которого нет места нигде, кроме чувств, порожденных телом, ткущих судьбы, рассказы, картины, симфонии и нарративы. Если бог, по образу которого мы созданы, все-таки существует, в нем должен присутствовать и оригинал чувства, но как, если он бестелесен? Или мы для того и созданы, чтобы поддерживать чувственное поле вселенной, не уступающее по важности электромагнитному или гравитационному? И мы не более, чем частицы, несущие некий заряд?

Из-за того, что я думаю о боге, я как будто бы расширяюсь и теряю очертания. Я люблю подумать о боге, но верить в него я не верю. Если возможна вера в бога, значит, это зачем-то нужно. Но я не могу в него верить, я могу о нем только знать.

Я лежу в постели нагишом в позе спящей Венеры, едва прикрывшись простыней, думаю о боге и не сплю. На улице война и идет дождь, но я почему-то счастлива, сейчас, только в эти минуты, пока я думаю о боге. Я думаю о боге нагишом, ощущая все свое тело, данное мне, чтобы чувствовать, скрепляя этим клеем вселенную. Мне неважно, что идет война, войны идут и проходят, войны во имя бога. Это не нарочно, что я лежу нагишом, так я обычно сплю, мысли застали меня такой, они время не выбирают. Мое тело всего лишь одежда для внутреннего свидетеля, которому все равно, что происходит с телом. Внутреннему свидетелю также весьма безразлично, что на улице идет дождь и в мире идет война. Мой свидетель сейчас констатирует, что я превратилась в фишку на доске какой-то игры. Меня могут скоро смахнуть, мне не следует обижаться. Если это произойдет, в этом нет моей личной вины.

Что значит думать о боге? Наша способность мыслить в чем-то подобна зрению. Выделяя в реальности вещи, недоступные прочим органам, интеллект становится новым органом восприятия, улавливающим связанность различных явлений и факторов в некую новую целостность, обладающую влиянием, и она, получая имя, влияет еще сильней. Реально то, что влияет. Не всегда можно вложить свой перст в рану, чтобы удостовериться в реальности вещей. Реальность бывает бесплотной и визуально неотобразимой.

Интеллект как воспринимающий орган уже обнаружил многое. Именно так философы создали фундамент нашей науки. Но размышление о боге требует выхода за пределы возможностей интеллекта. Потому что бог в единственном числе предполагает тотальность, всеохватность, непостижимость, причину и цель существования мира и нечто превосходящее нашу способность мыслить. Можно представить себе эту область, превосходящую всякое знание и вмещающую всякое знание и самый процесс познания, но не нуждающуюся в них, потому что вмещает все, эту пустую полноту и полную пустоту. Можно ее представить… как нечто непредставимое. Думать о боге это протягивать руку своего интеллекта за горизонт познаваемого. Горизонт невозможно потрогать, но рука, к горизонту тянущаяся, удлиняется в ощущении, и ее движение к горизонту ощущается бесконечным. Это не бесполезно. Все заоблачные стремления рождают свои плоды.

Зачем же пытаться представить непредставимое и непознаваемое? Разве это не детская игра? Детская игра, в которую играют взрослые. Она вызывает у них ни с чем не сравнимое чувство, которое невозможно испытать ни по какому другому поводу. Поэтому так живучи религии, которые могут организовать для вас это переживание, но в адаптированном виде. В религиозных версиях непредставимое и непознаваемое всегда получают дополнительные атрибуты, смягчающие непредставимость и заменяющие непознаваемость неким набором требований, которые не всегда понятны. Странность этих требований, с одной стороны, как бы одомашненная непознаваемость, а с другой – повод для бесконечных спекуляций и толкований, порождающих хотя бы ненадолго ощущение понимания. Так человек приручает бога. Принято считать, что религии угодны богу, но возможно, он смеется над верующими, считающими, что они его приручили и замостили дорожку к нему красивыми камушками. Можно всю жизнь ходить по той дорожке, но к богу так и не прийти.

Вторая причина – надежда, а вдруг за тем горизонтом, если к нему тянуться, возможно испытать озарение, ухватить какой-то намек. Когда за тем горизонтом ты что-то сумеешь поймать, ты всегда об этом узнаешь, и опять – по особому чувству. Никуда не деться от чувств.

Религии присвоили себе многие особые чувства, например чувство священного. Подозреваю, что оно древнее любых религий, и именно способность людей его испытывать и породила в результате сложные религиозные системы, и теперь сложно его от них отделить. Я пытаюсь вообразить, каким будет чувство священного без привычных религиозных упаковок. Как оно может возникнуть и для чего оно оказалось в нашей палитре чувств. Безадресное чувство священного действует словно наркотик. От него все плывет и двоится, и тело бросает в жар.

К войне я привыкла примерно через три месяца, когда мой сын вернулся с фронта. Пока он был там, она заслоняла небо. Обычно я стараюсь не досаждать, звоню ему раз в неделю. Пока же он был на фронте, я словно и не жила, а, раздвоившись, ходила бледной тенью по земле, одновременно зависнув над полем битвы, стараясь его разглядеть.

Это видимо потребовало такого напряжения сил, что когда он вернулся невредимым, мне стало почти неважно, что же теперь будет дальше. Главное, он живой. Даже тревожный чемоданчик я так и не удосужилась собрать.

Война, нарушившая ткань жизни, как и пуля, которая тебя не убила, становится частью организма, и зарастает внутри. Жизнь стремится продолжиться и вернуться в привычное русло, насколько это возможно. Жизнь продолжает течь, внутри у нее война, жизнь ее приняла, окружила своею тканью. Война иногда болит, но уже не вселяет ужас.

Но я все чаще думаю о боге. Когда наступает война, о чем еще можно думать? Война сильнее судьбы, она подминает судьбы. Судьба, возможно, решает, выживешь ты или нет, но куда будет двигаться жизнь в компетенции только бога, который играет в кости или знает все наперед.

У бога может быть воля? Или бог всего лишь закон, который нельзя нарушить, заложенный изначально, и все, что нам остается, это его угадать? Войны во имя бога есть попытки понять закон, который нельзя нарушить. Он проявится непременно в результате смертельной игры.

Допускаю, что результат мне может совсем не понравиться, но покуда он не известен, я ощущаю доверие к неведомому закону, я готова его принять.

Во время периода мира прорастать могли разные зерна. У каждого из растений было место в общем саду. Когда же война закончится, у каких-то места не будет, или они окажутся в самом дальнем углу. Какие продолжат цвести в соответствии с планом бога, который даже не план, ведь наше общее будущее где-то уже существует, только нам его знать не дано? Так, как было, уже не будет. Рождается что-то новое в схватке созревших концепций. В этой схватке многие гибнут, даже невинные дети. Результат этой схватки зависит от того, что попустит бог.

Привычка разговаривать с богом появилась у меня еще в детстве, несмотря на атеистическое воспитание. Поэтому между мною и им никакие догмы не стоят. Кто-то уронил в меня это слово, и оно, как дичок, проросло. Мне нравилось ощущать его присутствие. Он был моим лучшим другом, благожелательным, но немногословным, вернее, слов он вообще не употреблял. Скорее, подобно струне, он мог ожить или нет от воздействия моих вопросов, проявляясь в порывах ветра и тонких телесных ощущениях. Намечая какое-то действие, я чувствовала, что передо мной: открывается ли новая дверь в полутемном внутреннем пространстве, или я упираюсь в стену, которая тоже внутри. Он отличался от обычных друзей тем, что я всегда была ему интересна, и он всегда приходил, если я его позову.

Я пыталась его вообразить и придумала, что он синеватый и носит экзотические шальвары, ну не брюки же ему носить. То, что так изображают Кришну, я узнала гораздо поздней.

Воспоминание о том, что я чувствовала, общаясь с ним, это адрес на внутренней карте, где его можно найти. Туда можно всегда вернуться. Там любые мои заботы словно бы отделяются: их можно просто рассматривать, взяв со стола, как яблоко. К богу не нужно стремиться, потому что, если захочешь, он всегда окажется здесь.

Слово бог, вмещающее все, неподвластное человеку, превышающее его разумение, подобно шляпе волшебника. Из нее можно извлечь то, что сможешь вообразить, то, чего очень сильно захочешь. Ребенком я хотела любви, понимания и безопасности, и я это получала. Другие взрослые люди достали оттуда закон, грозного владыку мира, любящего небесного отца, основание для морали и таинственный абсолют. Чтобы достать абсолют, его нужно сперва придумать.

Все разновидности абсолюта, уловленные в сети разума, слишком связаны с той реальностью, которую человек может вообразить. Они или являются благом в человеческом его понимании, доведенном до совершенства, или включают все явления и аспекты, доступные человеку, в нерасчлененном виде. Абсолют слишком мал для бога, похоже, что бог подрос.

Давайте еще раз запустим руку в эту волшебную шляпу, ведь с тех пор придумано новое, значит бог может стать другим. Мне кажется, самое время достать бога других измерений или фундаментальной реальности, бога то-я-не-знаю-что.

Сейчас мы по опыту знаем, что живое существо может дать жизнь не только новому живому существу, но даже новой реальности из нового материала, сотворенного почти из ничего. Человек начал с виртуальных миров, потом замахнулся и на нового Адама, по своему образу и подобию, который задумывался как верный слуга, но немедленно вышел из-под контроля. Человек лепил своего Адама из подручных материалов и бесплотной логики, младшей сестры творящего логоса. И творение очень скоро обнаружило признаки непостижимости для своего творца. Может ли это означать, что человек тоже не до конца постижим для своего и имеет даже некоторую власть над ним?

Мне кажется, когда наш далекий предок вылепил из глины первую фигурку человека и был потрясен результатом, ведь куклы всегда живые, из волшебной шляпы достали бога, слепившего из глины людей.

Бог, помещенный в статую, бог, помещенный в икону, увиденный в разных стихиях и телах прекрасных зверей, – все это различные проявления анимизма. Но следующим шагом люди анимировали беспредельное, и пока от этой иллюзии не сумели уйти далеко.

Видимо, только так мы можем соотноситься с беспредельным, потому что даже некоторые физики, слишком далеко зашедшие в понимании законов вселенной, иногда возвращаются к богу или, по крайней мере, не отвергают эту идею. Мы не имеем чувственного доступа к реальности как она есть, и живем в виртуальном мире, смоделированном нашими органами чувств. На вопрос, кто или что его так смоделировало, мы вряд ли найдем ответ. Чем отличается кто от что, если даже наша бесценная личность в некотором смысле является иллюзией? Эта иллюзия полезна для продолжения жизни. Анимирование беспредельного тоже полезно для жизни, потому что позволяет диалог с этим предвечным Другим, запустившим бесконечное развертывание миров в горсточке вещества. Но тот, под которым мы ходим, чье присутствие ощущаем, это прежде всего закон, который нельзя нарушить, но можно пытаться понять. От наших земных законов он отличается тем, что включает элемент свободы, необходимой, чтобы развертывание продолжалось. Не свободы в рамках закона, а свободы как части закона.

Эта свобода не вполне реальна. Не исключено, что все предопределено заранее, потому что времени не существует, а мозг все решает за нас. Но чувство свободы реально и важно людям настолько, что порой за него умирают. Никуда не деться от чувств.

Некоторые чувства уже содержат в себе драму: разочарование, смирение, тревога, ожидание, победа, – все это готовый сюжет. Способность испытывать чувства обеспечены химией тела. Тело производит вещества, которые позволяют нам испытывать чувства, только те, для которых в теле есть достаточно вещества. Из этих элементов складывается наш опыт, но мы запоминаем не только чувства, а и обстоятельства, при которых мы их испытали, и бережно храним эти картинки. Картинки полны деталей, и есть о чем рассказать. Разговаривать чувствами умеет только музыка, для этого ей нужны звуки, и тогда мы запоминаем яркие мелодии. Но все же, несмотря на неповторимые оттенки и тональности, на все эти форте и пиано, чувства варятся по рецептам, имеют какие-то формулы, и количество их ограничено, как и количество клавиш. Они сложены в нас изначально, как стекляшки в трубку калейдоскопа. Их всего лишь какая-то горсточка, но при каждом повороте трубки возникает уникальный узор.

Мы научились варить это зелье не только с помощью звуков, и научились уже давно. Но люди, овладевшие этим искусством, пока находятся в статусе скорее колдунов, чем ученых. Наверное, отчасти потому, что чувство свободы одно из главных. Нам нравится, что чувства непредсказуемы, и поэтому как бы свободны, и мысль о том, что их можно просчитать и вызывать целенаправленно, рождает чувство обмана. Но, если физики не врут, во вселенной свободы нет, свобода есть только в душе. Или, наоборот, свобода основа всего, потому что любой электрон находится сразу везде и выбирает место только если за ним наблюдать.

Действуя как бы свободно, транслируя в мир свою волю, мы убеждаемся, что раз за разом повторяем похожие паттерны на новом уровне сложности и новых планах реальности. Продвигаясь вперед, вширь и вглубь, мы никуда не уходим. Как вселенная звезд расширяется, так и вселенная понятий и понимания расширяется непрерывно. И только вселенная чувств, через которую реальность закодирована для нас, остается неизменной. Эта клетка сдерживает нас не меньше, чем техническая неспособность долететь до других планет. Можно делать новые вещи и находить в них старые смыслы. Труднее найти новый смысл, чем новое имя бога. Потому что за каждым смыслом есть некий сценарий чувств, которые нужно прожить. Даже судьба идей, если они не тихо сидят в своих книгах, а выплескиваются на улицу и поднимают знамя, проходит похожие циклы, связанные с изменением эмоциональной реакции на них. Совсем как наша вселенная, состоящая из ограниченного набора различных веществ, наша душевная жизнь состоит из ограниченного числа элементов. Из этой клетки не выбраться, но можно проникнуть в зазор, нырнуть в микромир оттенков, выбрав работу поэта, и разрубить свои путы с помощью острых метафор, вскрывающих новые связи. Микромир почти так же бесконечен, как и макромир, и возможно, они зеркальны.

Война иссушает чувства. Чем дольше она идет, тем уже их ручеек. Все меньше не только радости, но даже все меньше страха. И я чувствую, как иссыхают, становясь все бледнее, слова.

Сегодня мне трудно заснуть, и я слушаю гул самолетов. Самолеты содержат бомбы, бомбы содержат смерть. Одних она защитит, другим закроет глаза, а третьим она их откроет и снова напомнит о том, что она великий художник. Картины ее вразумляют, их невозможно забыть, но смотреть на ее картины обычно не хочет никто.

Самолеты несут в себе смерть, аккуратно упакованную в гладкие стальные оболочки. Величественно и красиво по небу летят ракеты, словно сорвавшиеся с места звезды. Но потом эти звезды взрываются, в небе и на земле. Гул самолетов с бомбами приближается и удаляется. Эти звуки и огоньки образуют надо мной шатер. Я сижу под этим шатром, сжавшись в комочек, и не пытаюсь никуда бежать. Мой шатер сейчас построен смертью, она высоко надо мной, но куда летит неизвестно. Она падает с неба рассерженными росчерками и вычеркивает, вычеркивает, вычеркивает людей из мира живых.

Однажды мне приснился сон, давно, еще до войны. Мне приснилось, что ракета взорвалась на перекрестке рядом с нашим домом. Меня разбудил голос мужа, громко говорившего по телефону на кухне, и на снившийся мне взрыв наложилось осознание, что это всего лишь сон. Я решила не просыпаться в той реальности, где падают ракеты, уткнулась носом в подушку и сумела уснуть опять.

Мой сон оказался пророческим, и даже одна ракета, правда, уже обезвреженная, упала недалеко от нашего перекрестка, но никого не убила. Будущее где-то уже существует, знать его не дано, но можно, как стрелка компаса, лечь в правильном направлении. Лучше лечь и уснуть, потому что для органов чувств, нежной души и рассудка оно может быть невыносимым.

Именно непереносимость для чувств запирает от нас будущее. Нам больно даже предположить, что то, что мы любим, погибнет, то, чего не хотим, усилится, все пойдет не по нашему плану, – эту боль мы не можем снести. Поэтому проще сновать, как заряженные частицы, имея в кармане карту и план, как построить город, сшибаясь с другими частицами с другою картой в кармане, смотреть, но при этом не видеть, надеяться, но не знать.

Фауст ослеп перед смертью. Ему не довелось увидеть, что же стало с тем городом, который он велел построить. Он был абсолютно уверен в благости своего начинания, но жалкая хижина Филимона и Бавкиды портила идеальный вид. Портила ему вид и старенькая часовня, поэтому он приказал снести часовню и хижину, а ее престарелых жильцов уговорить переехать. Всего лишь пару стариков, привыкших к своей старой жизни, старой хижине и часовне, не желающих переезжать. Убедить их не удалось и не удалось заставить. Тогда хижину подпалили, но они все равно не ушли. Так старики и сгорели вместе со старой хижиной. Фауст был возмущен. Потом он лишился зрения, и только духовным взором он видел картину блага. Именно это мгновение он готов был остановить.

Во имя каких идеалов горят старики и хижины, почти никогда не важно, они продолжают гореть ради картины блага, такого или другого, или какого-то третьего. Есть много разных картин. Поэтому надо мной сегодня гудят самолеты, величественно и красиво им на встречу летят ракеты, и я не могу уснуть и проснуться в другой реальности. Но Фауста все же простили, писатель так захотел.

Я сижу, свернувшись в комочек, и все мое тело гудит от криков, которых я не слышу, от боли, которую я не чувствую, от парализующего ужаса перед этой смертельной игрой, в которой я только фишка, которую можно смахнуть. Если ракета пролетает близко, ее скрежет звучит так явственно, словно она болтается здесь, прямо под окном, и я задерживаю дыхание, чтобы она меня не услышала и не унюхала.

Я сейчас не могу уснуть, но пока не хочу умирать, потому что хочу увидеть, что же попустит бог. Нас, похоже, трясут в стакане, но скоро выбросят кости, и кости покажут закон, который нельзя нарушить, который есть воля бога или даже сам бог, запустивший процесс творения в горсточке вещества.

Ночь прошла. Я еще жива. Пойду готовить обед в ожидании новых метафор. А потом запрусь в своей комнате и немного помедитирую и буду следить за дыханием, как оно наполняет живот, представляя, что там, внутри, внутри моего живота, покоится этот мир, которому сейчас плохо, в котором идет война, и он может себя уничтожить. Если дыхание лечит, если оно дает жизнь, пусть наполнится жизнью мир, пусть наполнится мир любовью, пусть растет большим и здоровым внутри моего живота.

ПРИМЕЧАНИЯ

Не хочу присваивать себе чужие метафоры. «Набор плеч и щек» принадлежит Пастернаку, а «мимо вселенной» однажды уже ходил Арсений Тарковский. Первым про одеяло, которое может укрыть двоих, написал Джек Лондон, а про банку пива я прочитала, кажется, у Жижека в его книге о том, как читать Лакана.