Выпуск №24
Автор: Александр Бараш
* * *
Уехать на рубеже 80-90-х, потому что
нет иного выхода из чувства безнадежности:
неверия в способность тогдашних родных
быть близкими не только по крови —
эмиграция как крайняя форма сепарации.
И примерно то же самое с Москвой,
улететь из Шереметьево, словно из
внезапно открывшейся
клетки места и времени.
90-е годы — вживаться в новое пространство:
солнце, море, горы, жара, соль, головокружение,
волны идентификации, медузы старых комплексов,
живость норма жизни, сентимент к Израилю
будто свежемолотый крепкий кофе с утра,
всеобщий гедонизм — крайняя форма
патриотизма, когда даже навязанная война
это такая же часть существования,
как взросление или болезни.
И Москва была далеко, словно
луна на дневном небе.
В начале 2000-х показалось,
что перемены необратимы, как смена эпох
(но это была лишь смена сезонов года)
и можно вернуться в родные места, в заповедник
своих чувств — зрения, осязания, слуха:
в переулки Замоскворечья, в пригородные леса,
и главное — туда, где русская речь
естественна, как свое тело.
Но прошло еще несколько лет
и всё опять стало быстро темнеть,
словно мякоть срезанного гриба.
Сейчас летнее утро нового дня,
за окном сад с лимонными деревьями,
диким виноградом и лесными голубями,
а в окне компьютера — война в Украине:
взрывы, оторванные детские руки и ноги.
Все вернулось. Безнадежность
эксгибиционистским жестом распахивает
свою пустоту. Просто уехать оказывается
недостаточно. Просто вернуться — бессмысленно.
А здесь, в конце, должно быть что-то позитивное,
хотя бы попытка разговора об этом.
* * *
В один из последних приездов в Москву
во второй половине 10-х годов мы ходили с детьми
посмотреть на дома, где жили в детстве. Сначала
к месту детства жены: 12-этажный бело-розовый дом,
с одной стороны церковь вишневого цвета, с другой —
светлый и просторный бывший барский яблоневый сад.
Всё на своем месте, кроме нас. На самом деле,
мы и сейчас на своём месте, и оно выглядит иначе:
вместо яблоневого сада — эвкалипты и аллея олив,
а с другой стороны синагога, у сына там была
бар-мицва. Оказалось — своих мест, родин,
может быть несколько. Так же, как любовь
бывает не одна — и какая глубже, первая или
последняя, зависит от времени жизни:
разный свет снаружи и внутри.
Потом мы поехали к моему месту детства
на другом конце города — тихой пятиэтажке
яично-желтого цвета, полузакрытой тополями
и березками, и с теми же самыми бархотками
в палисаднике. Я уехал отсюда 50 лет назад.
Прошло еще несколько лет. Теперь всё иначе.
Многое осталось во мне, но только во мне.
Война и репрессии в стране детства — рвут
живую связь с этими местами, лечат
от фантомных болей старой любви.