Выпуск №25

Автор: Марина Темкина

Многожанровый мультимедийный роман Павла Лемберского

Pavel Lembersky. Two Hundred Brand New Shiny Cadillacs: a Novel. Boston: Academic Studies Press, 2025.

Чтение этой книги делает меня счастливой. Как будто я возвратилась домой. За этим «домой» сразу возникает в вопрос, что такое «домой» в этом романе, написанном писателем-эмигрантом, и вообще в эмигрантском тексте, на каком бы языке он ни был написан. В книге то зримо, то незримо присутствуют два языка и две культуры, подсказывая, перебивая, цитируя друг друга, перемещаясь сквозь лингвистические перипетии. Чего только стоит на английском слово хлопчисько или двушка! Такое чтение напоминает автоматы электронных игр в Америке восьмидесятых. Поворачивая то вправо, то влево, то вверх, то вниз, по холмам, мостам и туннелям, пытаешься увернуться на скорости от больших и малых препятствий, дорожных катастроф, вывернуть на ровную дорогу, похоже, в этой игре отсутствующую, как и во всем этом путешествии и/или в этой жизни. Жизнь автора движется, не останавливаясь, выбрасывает на поверхность памяти и событий, что хочет, и это невозможно контролировать, удерживаясь на границе порядка и хаоса, и запись этого процесса целебна и придает жизни смысл.
Даже, когда, казалось бы, выдается спокойная читательская минута в главах об академическом исследовании в доме элегантной старой дамы с собакой Оноре Де во Флориде, рассказывающей историю эмиграции своей семьи из России времени Гражданской войны, этот рассказ превращается в серию эпизодов других историй, и самая эта дама превращается в искомый объект исследования автора. Интеллигентная, одна из многочисленных, семья русских евреев спасается от большевиков, сумев уехать на поезде, что нам, как и американскому читателю, как будто хорошо знакомо, хотя бы из «Доктора Живаго». Отъезд приводит семью в Нью-Йорк, где жизнь складывается не идеально, как бег с препятствиями, но в процессе предоставляет возможность довольно успешно самореализоваться. И тут наступают пятидесятые годы с их исторически знакомым сюжетом преследования интеллектуалов и художников, подозреваемых во время маккартизма в близости к коммунистической идеологии. В большом количестве это евреи-иммигранты, что особенно ощутимо в Голливуде. Однако очевидное и ожиданное превращается в двойное зеркало, за которым открываются секреты семьи. Самый герой исследования, вошедший в историю кино, описан в традициях модернизма как гениальный режиссер-трансвестит, выпавший из жизни, пропавший в пятидесятые годы. Постепенно выясняется, что скрываясь он вовсе не переставал снимать свои фильмы, но нам не удастся их увидеть. Хэппиэнд давно утрачен.
В этом многожанровом мультимедийном романе, как полагается, семейном и любовном, детективном и травелогообразным на фоне всегда недостаточной интеграции в американскую среду, несмотря на многочисленные детали, которые, казалось бы, этому противоречат, доказывают реальность в картинках, звуках, запахах, человеческих связях, хождении на службу, сексуальных свиданиях (почти Тропик Рака), и в то же время что-то совершенно эмигрантское все время перевешивает. Невозможно анализировать англоязычный роман в перспективе традиции русского романа, и все же говорящая фамилия рассказчика Neider, если я правильно понимаю, происходит от neither nor – ни то, ни это, и это константа авторского голоса, его отказ от позиции силы, нравственной и какой бы то ни было, кроме как личной ситуации знакомого «маленького человека», теперь человека толпы.
Параллельный нарратив коллапса советской системы, пост-перестройки 1993 года, открывшей пространство криминальным махинациям, кажется сначала вроде бы просто жульничеством, пока не кончается перестрелкой и убийством. Роман без любовной фабулы не обходится. Объект страсти героя, двадцатипятилетняя москвичка, прошла через острое безденежье перестройки, потерю первого партнера, погибшего, судя по намекам, из-за наркобизнеса, приняла на себя заботу о матери-инвалиде, она завсегдатайка баров, в том числе стрип-баров, что есть радостная новость мужчин со средствами в перестроечной Москве. Каким-то образом эта юная женщина еще не побита жизнью и на фоне общей безнадежности сохранила завидный здравый смысл. Она даже знает художника Бронзино, но не рыбу бранзино, множество таких деталей поместилось в их разговоры, в уютно-невинную страсть автора к театру и кино на фоне того, что его охраняют и выслеживают его врагов вооруженные бодигарды, один их которых ветеран войны в Афганистане.
Прием гротеска в первоначальном понятии орнаментальной плетенки, где детали туго переплетены друг с другом и образуют некую тесно-сшитую материю перетекания одной ситуации в другую, гротеска не шумно-циркового, но обыденно-ежедневного абсурда реальности постоянно звучит в интонации автора. Пишет ли он воспоминания о родине и эмиграции, о стране обитания или возвращения на родину, в этой книге автор не суперагент активности, он человек своего времени с довольно впечатляющей эрудицией и с одесской готовностью к иронической перцепции. Протагонисту хочется вернуть заработанные деньги и привести в Америку женщину, к которой он привязывается и которой сочувствует, несмотря на протесты в комбинации с антисемитизмом ее матери. Читая эту книгу, постоянно наталкиваешься на пересечения ассоциаций и двойняшек: Чехов и Булгаков, Пушкин и Крылов, Клейст и Бальзак, Делез и Славой Жижек, Бергман и Тарковский, cheese danish и ватрушка. Даже самое название романа можно перевести разными способами: Двести новёхоньких сияющих Кадиллаков или Двести новеньких сверкающих Кадиллаков. Такое ощущение, что этот роман просится стать сценарием.