Выпуск №25

«Ни книг, ни Лены, ни прошлой жизни…»
Разговор с Юлией Подлубновой

— Когда я готовилась к интервью, то находила разные сведения о вас: филолог, поэтесса, литературный критик, историк литературы и т. д. Как это все сочетается?

Вы знаете, да особо никак. Ну то есть это почти не сочетается в моменте. Это такой апофеоз флюидальности: ты всякий раз выбираешь себя, и эта свобода выбора, в итоге, и ценна больше всего. Подчас лучше быть никем, чем кем-то вынужденно определенным. Быть множеством, чтобы заниматься в конкретный момент тем, чем хочется заниматься. Филология? Отлично. Особенно, если стоит какая-нибудь сложная исследовательская задача. Пришел поэтический текст? Тогда точно не думаешь о филологии и вообще не думаешь о литературе. Хочется обратить внимание на что-то актуальное? Ну вот есть критика. Хотя и тут предпочтительнее непростые задачи, чтобы, как известный герой, вытягивать себя за волосы. Чтение? Это счастье, когда есть возможность читать для себя. А еще иногда пишется проза, и ее я не публикую, потому что совершенно не уверена в себе как писательнице. Иногда — дневники, которые тоже лежат в условном столе до каких-то времен, может быть, до никогда. А еще я, простите, номад, это когда не можешь долго сидеть на одном месте, прямо физически чувствуешь, что тебя становится меньше без перемещения в пространстве. Так можно долго перечислять, что в этом множестве идентичностей находится, ведь, например, есть работа, и другая работа, и третья почти работа, и там занимаешься вполне конкретными вещами, которые частично по нраву, частично нет, но так или иначе они тебя формируют.

— Повлияла ли на ваше самовосприятие война?

Не могла не повлиять. Да и вряд ли найдутся те, на кого не повлияла. Нет, я, конечно, знаю литераторов, которые принципиально не говорят о войне, о политике, то есть как бы отстраняются от злободневного, но это тоже реакция на войну и на политику. И она тоже показательная.
Наверное, какие-то общие реакции мы попытались проговорить с Романом Осминкиным в диалоге, который вышел летом 2023 года в «Дискурсе»: растерянность и смятение, острое чувство вины в первые месяцы кошмара, переоценка и переосмысление своих прежних выборов и пересборка себя — это уже, когда появились какие-то силы преодолеть оцепенение от происходящего. Ну и это чувство подвешенности во времени и пространстве, когда невозможно ничего планировать: тут либо ждать чего-то, что всякий себе формулирует: окончания войны, смены политического режима, чуда коллективного преображения, чуда покаяния, да чего угодно, либо жить одним днем, отключая рефлексию, что, кстати, довольно сложно.

— Ваши издательские проекты Paroles и NRS — тоже реакция на войну?

Paroles (мы неформально говорим: пароли) — да, прямая. И не только моя, все же не одна я этим занимаюсь. В 2023 году мы приостановили (тогда казалось: на непродолжительное время) проект InВерсия, который существовал благодаря уральскому издательству «Кабинетный ученый» и был довольно заметен в русскоязычном литературном пространстве до войны: мы выпускали поэтические сборники, антологии, монографии (кстати, не на всех было указание, что это InВерсия, но так даже интереснее) и выпустили книгу эссе Ирины Машинской. И когда мы оказались в ситуации: самоцензурироваться или трансформироваться, мы трансформировались. Для этого пришлось поменять состав редакции — из нее вышли Наталия Санникова и Екатерина Симонова, но вошла Нина Александрова, потом — создать скрытую редакцию и найти другого издателя. И тут спасибо Дмитрию Кузьмину: благодаря поддержке со стороны его проекта Literature Without Borders появилась поэтическая серия Paroles. Первыми сборниками в ней стали «Дрилбу» Марии Лобановой и «Как в кино» Михаила Немцева — те, что должны были выйти в InВерсии, но уже не могли там выйти. Ну собственно эти сборники и сформировали направление новой серии: публиковать за пределами РФ то, что в РФ теперь непредставимо. Но важная оговорка: на первом месте всегда качество написанного. Посмотрите на книги Алисы Ройдман, Лизы Смирновой, Станислава Бельского, Влада Гагина, Марии Малиновской, Михаила Сухотина, Алены Чурбановой, Леонида Георгиевского — что тут еще добавить.
NRS — другая история. Это такой поэтический кооператив (где все авторы — они же издатели, они же локальный дружеский круг), поддержанный Тартуским фестивалем им. В. А. Жуковского (спасибо его бессменной организаторке Людмиле Казарян) и порталом «Артикуляция» (спасибо Анне Голубковой). Этот проект изначально планировался как непродолжительный: на год, максимум, на полтора. В 2025 вышли два авторских поэтических сборника (Улья Новой и мой). Сейчас работаем над сборником Кати Хиновкер. Все книги принципиально разные, общей эстетической платформы у нас нет. Затем мы выпустили очень рижский фемавтофикшен «Исповедь приманки» Елены Глазовой. Он был напечатан, продавался в магазинах в нескольких странах и уже распродан — так что, если есть желание, читайте электронную версию. И наконец, моя большая любовь, антология фестиваля им. Жуковского, получившая название «Время мы» и собравшая немало авторов — очных и заочных участников фестиваля: от Елены Фанайловой и Александра Кабанова до Фридриха Чернышева и Софии-Елизаветы Катковой. Но, разумеется, это история больше, чем просто фестивальная, она про кровь и плоть времени, простите за физиологическую метафору.

— Вы немало писали про фемлитературу, вы используете феминитивы в речи, но не кажется ли вам, что фемповестка теряет актуальность?

Да, и от этого печально. Ну то есть это какая-то отдельная печаль на фоне ужаса от общей катастрофы: войны, репрессий в РФ, правого поворота на Западе, диктаторов и буйнопомешанных в медийном пространстве. Раньше привычно было мыслить в категориях левой меланхолии, но сейчас я даже под этим не готова подписываться. Левая повестка мне перестала отзываться, хотя сама по себе левая утопия с гуманистическим базисом не потеряла привлекательность (про утопии лучше разговаривать с Лолитой Агамаловой, она, кажется, уже книгу написала про них…) Так вот, про литературный феминизм и фемпоэзию. Они были явной реакцией на вызовы довоенного времени, политику диверсити, новую чувствительность и приход новой этики, но при том затрагивали вполне универсальные вещи. То есть фактически в рамках фемлитературы помимо самого фемписьма был выработан язык, деконструирующий насилие — главным образом, через «перфомансы насилия», как сказал бы Марк Липовецкий. Посмотрите на то, что делали Лида Юсупова или Оксана Васякина… А потом фемпоэзию не миновало предчувствие большой войны — загляните в книгу «#температураземли» Ирины Котовой или в сборник «Ты ‒ будущее» Галины Рымбу. Войну, конечно, не ждали, но она уже обозначала себя в текстах.
Вообще же — сейчас будет минута ностальгии — время новой волны феминизма было веселым. Спасибо, что оно было. Помню, как в Екатеринбурге, где я жила до 2020 года, триггерило все, что не вписывалось в некоторое представление о том, какой должна быть поэзия. Конечно, метафизической и в рифму! Когда я в 2015 году пришла в гости на пироги к поэтическим подругам и сказала «феминизм», меня откровенно обсмеяли, но когда в 2018 году, глядя семинары «Ф-письма» и на соответствующий канал (все-таки настоящую подвижническую работу вела Мария Бикбулатова — «Ф-письмо» взлетело невероятно), я сказала «нам точно туда», и меня активно поддержала Егана Джаббарова, уже подружившаяся с «Ф-письмом», остальные не могли оставаться в стороне. На самом Урале нас сразу же стали замечать и ругать — это веселило отдельно.
Еще я думаю вот о чем: когда из поэтического фемпространства благодаря той же Оксане Васякиной вышагнул автофикшен, он стал востребован среди читателей современной литературы, и последующие тяжелые годы ситуацию радикально не изменили — посмотрите, сколько автофикшена выходит, как ни в чем не бывало, я уже физически не могу его читать… Так вот это то наследие феминизма, которое, в отличие от более конвенциональной или нековенциональной по-другому, чем автофикшен, художки, поддерживает градус нормальности. Автофикшен как бы говорит: вот вам человек с его травмами, реакциями и решениями, он похож на вас, он живет такой же жизнью, как и вы, это нормально, давайте посмотрим на себя в зеркало и хоть немного выдохнем. Ну правда, я считаю, это большое достижение и именно литературное — в тех случаях, когда автофикшен качественно написан.

— Когда мы с вами встречались, вы сказали, что сейчас время небольших сетевых проектов антивоенной направленности. Но ваша последняя колонка на портале «Слова вне себя» полна тревоги из-за самоцензуры в литературном пространстве. Что на самом деле происходит?

Ой, я точно не могла говорить про антивоенную направленность проектов. Хотя, понятно, что нет никакой единой антивоенной риторики. Если считать молчание о войне стратегией сопротивления внутри РФ, то, наверное, большинство проектов антивоенные, точнее, мимовоенные. Про мир, дружбу, жвачку и «мы не говорим про политику». И да, в некоторых случаях про коллаборации в том числе с авторами завоенными. После разгрома «Флагов» молодежь вообще охотно идет на самоцензуру и компромиссы, а проекты, которые живут в сети, — в основном молодежные.
В колонке (спасибо Евгении Лавут за предложение вести колонки) я рассуждала о том, как страх меняет структуру личности. Нужно быть готовыми к тому, что через какое-то время мы потеряем поэтическое поколение и, может быть, не одно, даже если война закончится. С другой стороны, литературное пространство давно уже идеологически и эстетически расколото, и если где-то прибывает, то в другом месте не убывает. Все будет хорошо с литературой, в отличие от людей.

— Вы начали про Урал. Как я понимаю, он вас не оставляет. Например, вы выкладываете в сеть видеолекции про современную уральскую поэзию… Что вообще для вас Урал?

Мое место силы. Мой риф фей и мой философский камень. Земля ссыльных, как определил Кормильцев. Уран и голова Бориса Рыжего на блюде… Когда живешь в Екатеринбурге, не грех рассуждать о своей североевропейской идентичности. В России Восток традиционно это Север, так что все логично. Можно даже представить, что Уральское море никуда не исчезло, все равно помимо городов там километры безлюдных пространств. И вот одной частью море размыкается в Ледовитый океан, а другой выбрасывает скелеты кораблей викингов где-нибудь в пески под Курганом и Троицком. И на дне лежат несметные сокровища, как без этого.

— Напрашивается целая поэма. Но, кажется, вы про Урал стихи не пишете?

Верно, про Урал в основном презренным стилем. Но у меня есть текст про екатеринбургский городской пруд как провал непонятно куда, да хоть на другую сторону земли, где может оказаться все что угодно, например, озеро Мичиган и Милуоки — «милые глаза», которые пристально за вами следят. Такая драма тотального провала.

— Тогда что вас вдохновляет? Ваш новый поэтический сборник HOR, кажется, очень политический…

Наверное, ничего специального. Тот случай, когда могла бы не писать — не писала бы. Но приходит импульс, обычно изнутри языка, и ты уже не можешь остановиться, пока его не раскрутишь, не поставишь точку. К импульсу неизбежно добавляется некоторая оптика, которую формируют события вокруг (в том числе политические травмы) и рефлексии, точнее, логика и язык этих рефлексий (а человеку свойственно мыслить суммой прочитанного). Так что хочется верить, что Илья Кукулин не преувеличивал, когда отмечал, что в сборнике заметна квиризация языка. В этом есть все: язык, субъектность, поэтическая сверхзадача.

— Поэзия должна быть странной?

Хороший вопрос. Сейчас мы имеет такое количество поэтических практик, что становится очевидно, что поэзия вообще ничего не должна и может быть какой угодно. Она совершенно неуловима — дух поэзии может жить, где угодно, вселяться во что угодно, даже в совершенно непригодный материал. Точнее, такового материала не существует в природе, поэзия все превращает в поэзию.

— А в критике тоже важна субъектность?

Конечно, но это старый набор мантр про объективность и субъективность критики и о том, что такое современная критика. Предлагаю их пропустить.
Добавлю лишь, что критик, который делает вид, что его не касается происходящее и не использует хотя бы эзопов язык, в моем понимании, профессионально непригоден.

— Вы не боитесь распылится и не написать свою главную книгу?

Наверное, нет. Бояться такого — это как бы обворовывать себя, заведомо лишать выбора. Я понимаю, что немало хороших книг создано на пределе возможностей, а то и за их пределами. Когда точно знаешь, что только так и никак иначе. Не распыляешься. Но, во-первых, никто не ведает свои пределы, во-вторых, это должно быть естественным процессом. А планы, конечно, всегда есть — и на книги тоже.
Ну и потом, не я одна такая. Вот вам мой друг Данила Давыдов — поэт, писатель, критик, филолог. Или моя подруга Евгения Вежлян — буквально те же роли. Если я продолжу перечислять имена, вы меня не остановите. Нет, я не сравниваю с себя с великими современниками, но тут получается, что современный автор в редких случаях зацикливается на чем-то одном. Впрочем, каждый определяет для себя, во что верить, чем заниматься, как и что оценивать.

— Есть что-то, о чем вы сожалеете?

Много о чем. В данный конкретный момент — о книгах, которые вместе с остальным скарбом сгорели на одном московском складе, куда, по видимости, прилетел беспилотник. Среди этих книг были редкие, которые мне подарила Лена Сунцова в Нью-Йорке. Ну и вот я теперь в этой точке: ни книг, ни Лены, ни прошлой жизни, ни определенности, ни для без скорби из-за происходящего. Хотя, что говорить, все это мелочи жизни по сравнению с горем в Украине.

— В таком случае что внушает вам надежду?

Люди в темные времена, по формуле Ханны Арендт. Ну а что остается?

Беседу вела Диана Д.