Выпуск №25
Автор: Мария Галина
Не знаю, обратил ли на это кто-то еще внимание, но поговорить об этом, тем более, в контексте событий если не последних десяти, то уже вот-вот полных четырех лет, имеет смысл. Историческая ситуация имеет обыкновение подсвечивать привычное, помещая его в непривычный контекст и ракурс.
Итак, стихотворение Николая Тихонова из книги «Орда» 1922-го года.
Над зеленою гимнастеркой…
Над зеленою гимнастеркой
Черных пуговиц литые львы;
Трубка, выжженная махоркой,
И глаза стальной синевы.
Он расскажет своей невесте
О забавной, живой игре,
Как громил он дома предместий
С бронепоездных батарей.
Как пленительные полячки
Присылали письма ему,
Как вагоны и водокачки
Умирали в красном дыму.
Как прожектор играл штыками,
На разбитых рельсах звеня,
Как бежал он три дня полями
И лесами – четыре дня.
Лишь глазами девушка скажет,
Кто ей ближе, чем друг и брат,
Даже радость и гордость даже
Нынче громко не говорят.
Борис Парамонов в своем интервью отозвался об этом тексте следующим образом: «…вот что такое стихи: это действительно стихия, игра нечеловеческих сил, подсмотренная и восторженно воспроизведенная поэтом. Сами подумайте: громят дома предместий с бронепоездных батарей, и называется это веселой живой игрой. И вы при этом не чувствуете никакого морального негодования. Это потому что поэт перенес вас в высокие сферы словесной игры, где неуместны уже никакие моральные оценки. Искусство внеморально, или, можно сказать, до-морально, или как Пушкин говорил: поэзия выше нравственности или по крайней мере совсем другое»
Справедливости ради, интервью датировано январем 2022-го, кто мог знать, что через буквально месяц оно будет восприниматься совершенно иначе (хотя в январе уже многое понятно было). Но в любом случае, когда человек говорит от имени всех, он, как правило, говорит о себе и не более того. Именно на этом примере отчетливо видно, что поэзия как таковая и разговор о ней – разные вещи и порою именно восприятие поэтического как лакмусовая бумажка выявляет ну, грубо говоря, имперскую прошивку сознания средневзвешенного российского интеллектуала.
Но вообще, показательно, что чуть что, так Пушкин… Пушкиным доминирующая российская идеология сейчас подкрепляет любое высказывание, даже таким вещественным образом как развешивая баннеры с его портретом на разбомбленном Мариупольском театре.
На самом деле бравировать внеморальностью для плеяды поэтов начала ХХ века обычное дело. Обывателя надо шокировать, чтобы он тебя запомнил. Вспомним умирающих детей Маяковского. Это не столько «высокие сферы словесной игры» (тут у зачарованного «русским Гланом» — почему, кстати, Гланом, а не Гамсуном? — сами собой возникают невольные параллели с «живой игрой»), сколько сознательный эпатаж читателя. Ну и в данном-то случае, все-таки это не автор говорит, а его герой перед девушкой выеживается, не надо путать. Что показательно, этот выпендреж срабатывает, девушка в восторге. Ничто так не возбуждает курсисток, как кровь и ревность, да еще сопутствующие тяжкие испытания («…бежал он три дня полями / И лесами – четыре дня»).
То есть, стихотворение это про то, как кадрить нежную тонкую девушку. Остальное – реквизит, но реквизит показательный.
Сначала – описание героя, обладающего всеми приметами подчеркнуто мужской (мужественной) красоты со всеми прилагающимися штампами («Вот ведь фотокарточка у парня! Глаза серые – стальные!» — сокрушался незадачливый курсант Пиркс по поводу своего блестящего сокурсника Берста). Потом – уже его, героя, собственная повесть про свои подвиги и успехи у женщин. Потом – перечень перенесенных им страданий (бежал он полями-лесами целую неделю, видите ли). Бинго.
Герой эксплуатирует романтические представления девушки о настоящем мужчине и попадает в точку. Трубка, глаза стальной синевы, военная форма, все вот это…
И, кстати, насчет «пуговиц со львами». Если можно верить АИ (нельзя), то «пуговицы со львами как определенный вид английских мундирных пуговиц «Лев и Единорог» появились в период с 1871 по 1924 год, будучи выпущена в Англии и использовались на мундирах стран Антанты, включая Белое движение во время Гражданской войны в России». Ну, АИ, мы и правда не очень-то верим, но вот с форума коллекционеров: «Пуговица английская. Основная версия попадания данных пуговиц на территорию России — войска Антанты, поставки обмундирования белым в период Гражданской войны, а также ленд-лиз в Отечественную. Попадаются часто. Материальной ценности не имеют».
То есть наш герой, похоже, «за белых», а не «за красных», разве что отжал где-то мундир вместе с пуговицами. Были, кстати, пуговицы чисто со львами, бельгийские, происхождение их на наших теренах видимо, такое же.
Я еще задумалась, почему «над гимнастеркой», а не «на гимнастерке», может, на воротнике? Но, кажется, нет. Дело в том, что пуговицы эти – мундирные и шинельные, если не так, пусть специалисты по военному обмундированию меня поправят. То есть, на гимнастерку была накинута шинель, и вот на ней-то и были эти самые пуговицы. Вообще история с пуговицами на самом деле очень интересная.
Тихонова довольно часто сравнивали с Киплингом, когда это было еще в тренде. На роль «советского Киплинга» претендовали многие, в том числе двухголовые Лапин-Хацревин (Борис Лапин и Захар Хацревин возможно не попали в канон именно потому, что недотянули по части жестокости и пережали по части колониальной экзотики, они, видимо, были достойные люди, работали в тандеме и даже погибли в одном бою под Киевом), но Тихонов тут был первым кандидатом. Но если сравнивать этот текст Тихонова с тем же Киплингом, разница очевидна.
Ну вот, скажем, «Фуззи-Вуззи» – ну да, с чего вообще лирический герой полез к афганцам и зулусам, снисходительно похваливая их за храбрость в попытке защитить свою землю, они его к себе звали? Но у Тихонова в данном тексте боевые подвиги героя абсолютно вне законов войны, если таковые есть. Герой не противостоит вооруженным силам противника, даже той в нечестной игре, в которой «винтовка против лука», как рассказчик в «Фуззи-Вуззи». Причем даже сам рассказчик признает, что «нехристь голый» совершенно в своем праве.
То, о чем рассказывает герой, это, в сущности, преступления против некомбатантов, против мирного населения.
Как громил он дома предместий
С бронепоездных батарей.
Как пленительные полячки
Присылали письма ему,
Как вагоны и водокачки
Умирали в красном дыму
Да, конечно, киплингианство, песнь сильному, гимн завоевателю, в том числе и женских сердец – но не только и не совсем.
Герой – пулеметчик на бронепоезде, который на тот момент несокрушимая передвижная смерть, тут много храбрости не нужно, с упоением бьет по жилью и инфраструктуре некомбатантов, не просто бьет – разрушает все на своем пути (ничего не напоминает?)… И тут прямо посреди описания процесса истребления выскакивает отчетливый сексуальный мотив с пленительными полячками. Красивая аллитерация, «влажные» звуки, вот это пл-пл-пл «пленительные полячки посылали». Убийство и секс, ну да. Чем были зачарованы «пленительные полячки», что там они успели разглядеть на этом бронепоезде, или на кратких стоянках, не очень понятно, но видимо, обаяние героя было сродни удару молнии.
И вот еще.
Где там конкретно геройствовал герой, не очень понятно, скорее всего, в Западной Украине, но вот про этих «полячек».
Это, конечно, очень литературный сюжет. В русском литературном пространстве «полячка младая» (опять об Пушкина!) объект желания, ценный военный трофей, который отдается (во всех смыслах) завоевателю (от сыновей Бурдыса с их полячками младыми до героя рассказа «Зося» Вл. Богомолова, тут, правда, наивный русский лейтенантик так и не догадывается о своей неотразимой сексуальной привлекательности).
Сюжет, таким образом из «как-бы-правдоподобной-зарисовки», скетча, становится чисто литературным, архетипическим. К этому мы еще вернемся.
2.
Советский поэтический канон (то, что публиковалось, воспроизводилось, помнилось или даже пелось) приучал нас к восприятию неадекватной жестокости как к своего рода норме. Пускай экстремальной, романтической – но норме.
Пей, товарищ Орлов,
Председатель Чека.
Пусть нахмурилось небо,
Тревогу тая, –
Эти звезды разбиты
Ударом штыка,
Эта ночь беспощадна,
Как подпись твоя.
…
Расскажи мне, пожалуйста,
Мой дорогой,
Мой застенчивый друг,
Расскажи мне о том,
Как пылала Полтава,
Как трясся Джанкой,
Как Саратов крестился
Последним крестом
(Михаил Светлов, 1927).
Кто особо задумывается над каноном.
Но если вдуматься, что такого там делал товарищ Орлов, что города пылали и тряслись, станет страшно.
(Тут в скобках замечу, что сюжет на удивление схож с сюжетом Тихонова – «застенчивый друг», товарищ Орлов рассказывает восторженному поэту во время «пирушки» сначала о своих подвигах, потом о перенесенных страданиях и потом о будущих подвигах, да и эротическая нота тут звучит, хотя и неявно).
Годом позже Эдуард Багрицкий, автор амбивалентной, великой «Думы про Опанаса» в своем «ТБЦ» возгоняет этот сюжет до горячечного бреда, его герой беседует с призраком, с идеей революции. Тут, кстати, еще отчетливей видна эта сторона «советского канона» — ненависть к обычному, к теплому и живому, которая, собственно, и побуждает громить дома предместий с бронепоездных батарей.
Под окнами тот же скопческий вид,
Тот же кошачий и детский мир,
Который удушьем ползет в крови,
Который до отвращенья мил,
Чадом которого ноздри, рот,
Бронхи и легкие – все полно…
Действительно, ну как это вынести? Кошки, дети, всю мерзость эту, когда у нас чистый дух, идея и светлое будущее… Как выяснилось, невозможно. Отсюда и сожженные заживо лошади в гостомельской конюшне. И разгромленные коттеджики в Ирпене. Просто – а чего они?
Он говорит: «Под окошком двор
В колючих кошках, в мертвой траве,
Не разберешься, который век.
А век поджидает на мостовой,
Сосредоточен, как часовой.
Иди – и не бойся с ним рядом встать.
Твое одиночество веку под стать.
Оглянешься – а вокруг враги;
Руки протянешь – и нет друзей;
Но если он скажет: «Солги», – солги.
Но если он скажет: «Убей», – убей.
Что здесь показательно – это опять же, почти эротическая плотность этого бреда…
«Войдите». – И он идет сюда:
Остроугольное лицо,
Остроугольная борода.
(Прямо с простенка не он ли, не он
Выплыл из воспаленных знамен?
Выпятив бороду, щурясь слегка
Едким глазом из-под козырька.)
Я говорю ему: «Вы ко мне,
Феликс Эдмундович? Я нездоров».
…Солнце спускается по стене.
Кошкам на ужин в помойный ров.
(кошки, проходящие пунктиром по тексту тут просто-таки навязчивый символ всего ужасно-житейского, от чего герой так стремится избавиться. Тут добавлю, возможно, некстати, что украинские соцсети полны котиков – спасенных их районов боевых действий, отловленных на трассах, пристраиваемых волонтерами, просто котиков. Котики – манифестация нормы).
Заря разливает компотный сок.
Идет знаменитая тишина.
И вот над уборной из досок
Вылазит неприбранная луна.
Нет, я попросту – потолковать».
И опускается на кровать.
…
Я тоже почувствовал тяжкий груз
Опущенной на плечо руки.
Подстриженный по-солдатски ус
Касался тоже моей щеки.
Тут все вместе, и скатология с помойным рвом, где кошки кощунственно ужинают солнцем, с этим самым дощатым сортиром, и эротика – Дзержинский, мачо и победитель, подсаживается на кровать к лирическому герою… И что? Что он вообще такое делает, что там усы одного и щека другого?
И вот наш лирический герой, который и так охотно готов был перейти на темную сторону, преображается как от укуса вампира, его речь и поведение меняются, его охватывает темный разрушительный восторг:
И стол мой раскидывался, как страна,
В крови, в чернилах квадрат сукна,
Ржавчина перьев, бумаги клок –
Всё друга и недруга стерегло.
Враги приходили – на тот же стул
Садились и рушились в пустоту.
Их нежные кости сосала грязь.
Над ними захлопывались рвы.
И подпись на приговоре вилась
Струей из простреленной головы.
О мать революция! Не легка
Трехгранная откровенность штыка;
Он вздыбился из гущины кровей,
Матерый желудочный быт земли.
Трави его трактором. Песней бей.
Лопатой взнуздай, киркой проколи!
Он вздыбился над головой твоей —
Прими на рогатину и повали.
Матерый желудочный быт земли – это на самом деле просто быт. Хлеборобство. Скотоводство (почему-то Багрицкий благоволил к рыбоводам, не знаю, почему). Садоводство. Хаты. Палисадники. Дети. Тьфу ты, кошки эти… В общем просто быт. Ну и в результате – укушенный идет кусать других:
Я выхожу. За спиной засов
Защелкивается. И тишина.
Земля, наплывающая из мглы,
Легла, как неструганая доска,
Готовая к легкой пляске пилы,
К тяжелой походке молотка.
И я ухожу (а вокруг темно)
В клуб, где нынче доклад и кино,
Собранье рабкоровского кружка.
Рассказчик, как и лирический герой Светлова, конечно, не девушка, но демонстрирует все то же завороженное очарование, все тот же трепетный ступор птицы перед змеей… Эта ночь беспощадна, как подпись твоя… Подпись на приговоре вилась струей из простреленной головы. Красиво же?
Десять лет спустя, уже 1939-м, Владимир Луговской пишет стихотворение, единственное из приведенных тут, где нет подспудных или явных эротических мотивов, но зато в полной мере присутствует мотив ностальгический…
Бронепоезда взвывают вдруг,
Стылый ветер грудью разрывая.
Бронепоезда идут на юг
Вдоль твоих перронов,
Лозовая!
…
В первом классе не отмыта кровь,
Душу рвет гармоника лихая,
И на сотни верст
все вновь и вновь
Зарево встает
и потухает.
Армия идет,
чиня мосты,
Яростью и смертью налитая.
В полуночный час
из темноты
Поезд командарма
вылетает.
Поднимайтесь, спящие стрелки,
В желтых бутсах,
в разношерстных формах!
Поднимайте старые штыки,
Стройтесь на заплеванных платформах!
…
Шелестит Тайницкий сад в Кремле,
Карты стелются в штабном вагоне,
И по всей ночной степной земле
Ходят пушки
и топочут кони.
Армия идет на юг, на юг –
К морю Черному,
на Каспий,
в Приазовье,
Заливая ширь степей вокруг
Плавленым свинцом и алой кровью.
И на проводах дрожит звезда,
Запевает сталь полосовая.
Громыхают бронепоезда
Вдоль твоих перронов,
Лозовая!
Опять же – никто не спросит, а что, собственно, делает тут армия, заливая ширь степей свинцом и кровью? И почему, для чего, по какому праву автор поднимает армию зомби, вызывает мертвых. Чтобы что?
Что показательно – действие всех этих текстов происходит на территории Украины (у Тихонова скорее всего – Западной). Луговской принимал участие в Польском походе 1939 года (в качестве военного корреспондента), но в тексте поезда идут совершенно не туда… Хотя бы и туда – какая разница.
Очевидно одно: завороженные (укушенные) поэты в этих текстах легализуют и преступные экспансионистские походы, и преступления против собственного мирного населения.
Дело тут не в «высоких сферах словесной игры», а в том, что ряд сильных авторов примерно одного временного среза утверждают: экспансия – это движуха, война в ее любом виде вообще отменяет моральные категории; и это, блин, так страшно, что даже прекрасно. Потому что из этого можно сделать красивое. Зарева там всякие… Пленительные полячки. Полтава пылает (опять красивая аллитерация). Спрыгивает черный машинист на твои перроны, Лозовая… Р-романтика.
Но «сделайте мне красиво» – всегда пошлятина.
3.
Тут я перехожу ко второму ключевому тексту (все, что посредине, было, скорее, вспомогательной иллюстрацией), гораздо более вегетарианскому, где как бы мужественный и сверхчеловеческий сюжет Тихонова выступает очищенным от актуальных реалий и от модного ницшеанства и тем самым оказывается тем, чем есть на самом деле: историей беспредельно пошлой.
Вы оделись вечером кисейно
И в саду стоите у бассейна,
Наблюдая, как лунеет мрамор
И проток дрожит на нём муаром.
Корабли оякорили бухты:
Привезли тропические фрукты,
Привезли узорчатые ткани,
Привезли мечты об океане.
А когда придёт бразильский крейсер,
Лейтенант расскажет Вам про гейзер.
И сравнит… но это так интимно!..
Напевая нечто вроде гимна.
Он расскажет о лазори Ганга,
О проказах злых орангутанга,
О циничном африканском танце
И о вечном летуне – «Голландце».
Он покажет Вам альбом Камчатки,
Где ещё культура не в зачатке,
Намекнёт о нежной дружбе с гейшей,
Умолчав о близости дальнейшей…
За моря мечтой своей зареяв,
Распустив павлиньево свой веер,
Вы к нему прижмётесь в тёплой дрожи,
Полюбив его ещё дороже…
Антураж космополитический, экзотический, где это происходит, вообще непонятно, но сюжет на самом деле тот же самый. Нежная девушка в уютных, мирных декорациях; опытный мужчина, вернувшийся из дальних странствий… Разве что рассказывает он «своей невесте» не о «забавной живой игре», а про гейзер, и прочие экзотические штучки, сравнивая гейзер при этом, пардон, с чем (но это так интимно)? Такая же пошлость, как «забавная живая игра» его последователя, только менее кровожадная, просто поручик Ржевский какой-то.
Этот капитан с бразильского крейсера (поэтические девушки любят мужчин в форме, да!) какой-то, надо сказать, очень юркий – Африка, Индонезия, Индия, Новая Зеландия, Камчатка (на которой, понятное дело, плохо с культурой, альбом-то как получился?). И да, тот же эротический мотив, что у Тихонова, та же мужская неотразимость, только вместо пленительных полячек экзотическая гейша (о близости с ней герой предусмотрительно умалчивает, как и его последователь в случае с пленительными полячками).
Результат – тот же самый, девушка очарована. Все сработало.
Экзотика, опытность, жестокость, ревность, опасность. Плюс мундир, мужчина в форме неотразим. Беспроигрышный рецепт.
Это стихотворение Игоря Северянина, вероятно, полупародийное, со скрытой иронией по отношению к персонажам, да и к читателю тоже, в отличие от смертельно серьёзного тихоновского, написано на десять лет раньше, в 1911-м. Нельзя утверждать, что Тихонов его не знал; текст в высшей степени популярный, его пел Вертинский, но нет никаких оснований утверждать, что Тихонов опирался именно на него, поскольку о семантическом ореоле метра тут речи нет. Просто сюжет архетипический – взрослый, опытный мачо рассказывает юной, чистой и романтической девушке о своих подвигах (в том числе эротических). При том он, кажется, гонит, но это не важно, она готова ему верить и любит «еще дороже». Разница в том, что Тихонов манерничает про «забавную живую игру», опираясь на актуальные тогда (и травматические) реалии, чтобы пошевелить уже травмированного читателя, а Северянин гиперманерничает и фантазирует перед еще сытой аудиторией, которой нужно что-то эдакое, остренькое, небывалое, изысканного жирафа какого-то… Но пошлость, скрытая, замаскированная у Тихонова жестокостью и экзотикой военной, здесь буквально брызжет из каждой строчки (не исключаю, повторюсь, что это самопародия и вообще насмешка над сытым восторженным читателем, это «оякорили бухты» – как обосрали мухи).
Кстати, мы тут уже говорили о Киплинге; его эхо тут без сомнения, есть. Опять же, непонятно, насколько «злые проказы орангутанга» вдохновлены рассказом Киплинга «Бими» (1891). Рассказ страшненький, несколько фрейдистского толка и в высшей степени экзотический… На русский, правда, его перевели позднее, в 1936. Мог ли его читать, или хотя бы слышать о нем Северянин? По крайней мере, стихотворения, посвященные Киплингу, у него были – и там примерно тот же антураж:
Идиллии он вовсе невпопад:
Уж слишком в нем кричат инстинкты мага.
Пестрит пантера в зарослях оврага.
Ревет медведь, озлясь на водопад.
Рисует он художников ли, юнг ли,
Зовет с собой в пустыни или джунгли,
Везде и всюду — дым, биенье, бег…
(1926)
И было странно ее письмо:
Все эти пальмовые угли
И шарф с причудливой тесьмой,
И завывающие джунгли.
И дикий капал с деревьев мед,
И медвежата к меду никли.
Пожалуй, лучше других поймет.
Особенности эти Киплинг….
(1929).
То есть, да, вероятно, таки читал Киплинга, и читал много – вероятно и этот рассказ. С той же вероятностью, с какой Тихонов читал или слышал Северянина. Но это из области догадок, разумеется.
Тут я добавлю еще вот что. Почти вся русская поэзия начала ХХ века была э… пошловатой. Возможно, потому, что она была салонной, рассчитанной на визуал/аудиал, на стороннего слушателя. Все эти изысканные жирафы, которые прячутся в каменные гроты, все эти черные вуали, и шляпы с траурными перьями, все эти упругие шелка… Именно в силу этого она была популярной и осталась в памяти народной. Публика любит пошлость. Она ее тиражирует, воспроизводит и транслирует. На «Письмо к матери» («Ты жива еще моя старушка?»), популярное среди уголовников, сочинено несколько версий ответа («Придет весна, трава зазеленеет, погоним мы скотину на луга, / А под окном кудрявую рябину отец срубил по пьянке на дрова…»). Были те, которые удержались или быстро отстранились, Мандельштам, например, но это отдельный разговор.
Но да. Пошлость, которую так обличали в своих стихах благонамеренные поэты (вот этот ужасный внешний мир с кошками и детьми в «ТБЦ», котенок, который греется на «Известиях» и канарейка у Маяковского, дались же им эти кошки!), на самом деле перла чуть не из каждой строчки и – в силу своей вездесущности и неразборчивости сделалась чем-то вроде разносчика инфекций.
Но пошлость – еще и разоблачение, поскольку за бессмысленным людоедским пафосом, за стремлением «сделать красиво», припудрив преступления против человечества, всегда стоит именно она.