Автофикшен как новая постмодернистская биография на примере последней строфы поэмы Оксаны Васякиной «Когда мы жили в Сибири»

Выпуск №25

Одним из приобретений постмодернизма является понимание мира как текста. Весь мир предстает как бесконечный словесно сложенный конструкт, так как, по словам Дерриды, «вне текста не существует ничего». В культуре постмодерна утрачивается идея индивидуального авторства и вновь приобретается схоластическая ситуация, когда «граница, отделяющая свой текст от чужого, принципиально представляется малосущественной». Деконструкция направлена на растворение и встраивание хаотичной мысли в тексте, и обрывочное мышление становится характерным для писателей-постмодернистов.

Оксана Васякина создает стихотворение нового порядка. Его простота и камерность, одновременно размах и свежесть, заставляют трепетать, как ветошь на шквалистом ветру. Авторка препарирует феномен смерти и терминальной агонии. Агония у нее приобретает новый вид благодаря приведению знакомой символической аналогии: человек — дерево (здесь возможен реминисцентный фон цветаевской рецензии, в которой «Пастернак живет не в слове, как дерево — не явственностью листвы, а корнем (тайной). Пастернак поэт наибольшей пронзаемости, следовательно — пронзительности»), в принципиально новый вид. Мы вновь сталкивается с привычно постмодернистской переигровкой, направленной на переход в лиминальное измерение, где жизнь сменяется диаметральной противоположностью — смертью. Поэтка не боится привлекать все доступные ей средства, она деконструирует реальность, сдвигая плиты бывших прежде значительнейших паттернов вселенной (концепция неприкосновенности жизни, идея рока и судьбы).

Юдоль становится незначительной, превращается в стеклянный шарик. Прием литоты оставляет след фрейдовского суперэго, приветствие уже не столько познавшего человека, сколько всевладеющего существа, не имеющего надобности в познании. Всё в васякинском эпизоде — это прах (приобретающий не столько метафорическую реализацию, сколько номинативную имплементацию) матери, родившей субъектку. Земной круг существования закольцовывается. Уроборос съедает мир вместе с хвостом. С осознанием собственной внешней силы (приобретенной через вещественное соприкосновение с утратой) и внутренней слабостью приходят необходимость отодвигания от вселенной, создания камерного пространства и нужда в детерминации самоубийства и самооправдания. Лирическая фигура попадает в пространство Сибири, ее родного дома, наделенного не привычным пейзажным зимним колоритом, а множеством концептуальностей.

Как отмечает Ю. С. Степанов, концепты существуют в сознании человека, и тот «пучок» представлений, понятий, знаний, ассоциаций и переживаний, которые сопровождают слово, и есть концепт. Мы в анализе не способны опереться лишь на идейные представления деконструкции бытия через приобретение новых хронотопов, через образные лексемы. Нам следует зациклиться на автобиографичности представлений о Сибири с целью осознания смыслового наполнения. Для этого мы выявляем понятийный, ценностный и образный слои концепта «Сибирь», но их выделение условно, поскольку они синкретичны и взаимосвязаны. Лирическая героиня Васякиной путь из Сибири проживает скорее наощупь — с глубоко закрытыми глазами, кончиками пальцев чувствуя пейзаж за окном. Это заметный паттерн для васякинской лирики — самоописание познания гнозиса.

Каркас поэтического текста строится в первую очередь на мифологизации временных и пространственных контекстов Сибири: люди, живущие в глуши, не чувствуют и не знают о существовании скорби. В этом аспекте становится умозрительным феномен антиутопического «котлована» (здесь кавычки необходимы по причине заметной реминисценции на созданную Андреем Платоновым метафору), в котором люди строят свое государство, забывая о вечных фундаменталиях. Во всяком постмодернистском тексте прослеживается если не явное, то скрытое осуждение. Васякина самой себе не изменяет: она глядит на окружившую ее глухую вселенную, закрытую под стеклянным колпаком, с глубоким пренебрежением и, одновременно с этим, переживанием. Сибирь здесь — это «не-место», своеобразное пространство мертвого холода, исторгающее из человека все его добавочные интересы, превращающее его в функцию, стремящуюся лишь к телесному насыщению. В этом пространстве нет ничего живого, им правят нелюбовь и тотальное забвение.

Если начало строфы напоминает скорее экспозиционное включение в повествование, воспоминание о минувшем, исповедь и, что самое главное, взгляд скорее со стороны, чем изнутри. И оттого последний стих строфы производит неизгладимое впечатление: «а есть только маленькое нежное и жестокое и это и есть мы / которые живем в сибири / и никогда ее не покинем». Все написанное прежде (в этом стихотворении или в других текстах) у Васякиной аккумулируется в этих строках (и находит заключение в романе «Степь»). Васякина полностью перерабатывает феномен автобиографии, она теперь не пишет. Ее письмо — это глубокая рефлексия, исповедальный перформанс и пространство для размышления, а не лишь текст. Так появляется автофикшен.

Васякина как авторка, пишущая на русском языке, также принадлежит тому нестатичному и размываемому языковому пространству не-остранения. Утвердившееся в последние годы институционально и поэтически «Ф-письмо» следует принципу «личное — это политическое»: «Фемпоэзия — это сегмент актуального поля поэзии, в котором наряду с постановкой фемповестки (борьба за права женщин, борьба с насилием, принцип «личное — это политическое»), поднимаются вопросы гендерной идентичности, происходит поиск стратегий женского и квир-письма», — отмечает Ю. Подлубнова Сопротивление культурным, историческим, тендерным доминантам, выхолащивающим или апроприирующим язык, субъекта и его тело — это не только остранение, выводящее рецепиента из автоматизма восприятия, но и умение называть вещи своими именами, их словесное очищение от устоявшихся фреймов. В этом случае оба понятия (остранение и не-остранение) имеют общее интенциональное ядро, они направлены на развенчание и обновление закостеневших литературных форм. Эта интенциональность не возвращает исчерпанный язык к несуществующему доконцептуалистскому состоянию мира, но стремится оживить связи между субъектом, вещами и речью, связи, которые были мифологизированы и утратили свое первоначальное значение в процессе использования тропами, государственной историей и официальными дискурсами.

Связывая размышления Дерриды относительно деконструкции мироощущения в постмодернизме с текстом Васякиной, мы неизбежно придем к осознанию приема отстранения и не-отстранения в речевом высказывании. Васякина, следуя платоновской традиции (к которым мы раннее обращались скорее локально — при рассмотрении символической конструкции Вавилонской башни), препарирует язык и его использование в индивидуальную сторону. По Меерсон, в текстах Платонова язык оказывался средством неостранения, а содержание — тем неизвестным, на что следовало обратить внимание. И неизвестным в случае и Платонова, и женского текста становится личная история и ее переживания. Таким образом, мы сталкиваемся с тем текстом нового порядка, который обозначался нами выше. Васякина рушит рамки автобиографии, деконструирует реальность, смещает фокус повествования (что четко заметно при сравнительном сопоставлении двух точек: экспозиционной и развязочной) от «когда» (то есть от вспоминающей субъектки) до «мы» (явка с повинной той же субъектки), которая теперь осмысляет себя в рамках дискурса смерти, распространяемого через словесную индустрию.

Творчество Оксаны Васякиной представляет собой феномен современной русскоязычной литературы, где стирание границ между автобиографическим и фикциональным открывает новые горизонты для осмысления идентичности, травмы и языка. Переход от автобиографии к автофикшену в её текстах отражает не только эволюцию индивидуального авторского метода, но и общемировую тенденцию к гибридизации литературных форм, где документальное и художественное взаимопроникают, создавая полифонический нарратив.

Васякина мастерски использует стратегии автофикшена для деконструкции традиционных представлений о женском опыте, памяти и телесности, превращая личное в политическое, а интимное — в универсальное.