Выпуск №25

 

IX Международный Тартуский фестиваль имени В. А. Жуковского: Тартуский мир

 

IX Тартуский поэтический фестиваль им. В. А. Жуковского состоялся в сентябре 2025 года при поддержке Тартуской экспертной группы фонда Капитал Культуры Эстонии и Литературного фонда Капитала Культуры Эстонии. Фестиваль уже несколько лет подряд проходит в гибридном режиме: чтения на сцене чередуются с выступлениями по видеосвязи – с подключениями из разных уголков мира, в том числе и самых небезопасных. 

Мы представляем коллективную подборку участников фестиваля 2025 года, предваряя ее прозой украинского писателя, финалиста премии «Дар» Андрея Краснящих и поэтическими миниатюрами прозаика, поэта и переводчика эстонской поэзии Елены Скульской. 

Тексты этих двух участников фестиваля хочется вынести на первый план прежде всего как тексты, подкрадывающиеся к одному и тому же разными тропами. Война у Краснящих (живущего в самом ее центре) неприхотлива и фрагментарна, даже простовата и флегматична: вот стол, вот окно, вот за окном война. В миниатюрах Скульской сестра войны – смерть – расползается во все стороны красочной феерией, самой прихотливой мутацией художественного образа, чтобы сойтись в итоге в одно: «воют сирены, но только войне не пробиться сквозь сладкие уши». 

Мертвые нас уже не услышат, но пусть прочтут хотя бы живые.

София-Елизавета Каткова

 

Андрей Краснящих

 

Война

 

«И всё это ещё до войны, лет 15 назад, когда Господа славила всякая веточка.

Она и сейчас славит, и я даже слышу, но внять уже нечем, как сказано выше.

Выше нет ничего».

Юрий Цаплин

 

В моём мирном детстве и юности война была в весёлых присказках, поговорках. «Не всех больных война забрала». «Придёт война – попросишь хлеба». «Хуйня война, основное – манёвры». Оказалась, что не хуйня. А насчёт хлеба всё верно.

Фронт в то время был только личный: «Как дела на личном фронте?»

Теперь фронт для каждого личный. Мы не были готовы к войне.

 Теперь война глубоко в нас. Будет сидеть там долго. И после того, как война закончится, будет сидеть. Будем носить в себе.

Саша: «В первый день войны (после отвратительного облегчения, что мне не за кого – мужа и детей нет – волноваться) я уехала со своим дебильным юным котом в Днепр, к подруге. Потом туда приехала мама из Краматорска. Днепр весной 22-го был не сравним с Харьковом. Потом мы уехали в область – в маленький шахтёрский городок, “куда точно не прилетит”. В начале октября 22-го я вернулась в Харьков. Я не была ни разу в аду за всё это время – и поэтому так стыдно чувствовать: именно потому что бесконечные военные мучения мои внутренние, не оправданные ничем снаружи».

Что случается в Вегасе, остаётся в Вегасе. Харьков не такой. Харьковские военные воспоминания тянутся и накладываются. Потом бороздят тебя, где б ни находился. Везде.

Помню, как в Харькове после 24 февраля первый раз вышел из дому. Под буханье то вдалеке, то ближе. Стоял ждал, когда откроется аптека. Без гарантии, что откроется, аптеки работали редко. Услышал, как кто-то сказал, что аптекарь придёт. Рассматривал вывески. «Всё для вышивки», «Пивомаркет», «Русский бильярд» – и тут громко бухнуло.

Врезалось в память, и в голове с тех пор крутится: «Русский бильярд» – с продолженьями в бытовую часть жизни: «Русский бильярд», салон меблів «Прокруст», перукарня «Далила».

Я долго не мог поверить, что выбрались: ходил и прислушивался к звукам, шёл и смотрел наверх, на небо, готовый в любой момент бежать спрятаться. Смотрю и сейчас.

«Весенний закат» глаз читает: «военный закат». Глаз привык.

Всё пропитано войной. Все ею пропитаны. В любой момент жизни. В троллейбусе, на работу. Дома, за плитой. В душе, в смысле – в душе. За книгой. За книгой особенно. Книгой, где нет ничего о войне. Как раз потому, что там нет, она не читается.

Саша: «Долгое время с начала войны не могла вообще переносить ничего художественного (и сейчас иногда со скрипом это делаю). Мне казалось, что реальная война низводится до сырья для творческих переживаний – кого ни возьми; что она не самоценна – и получается фальшиво и цинично. И даже если в книгах нет войны (а она всё равно везде есть: мы пропитаны военными метафорами), любые “красивости” невозможны, потому что нечестны, а честно – только то, что есть: очень простой, очень рубленый мир. И – соответственно – простой текст. В котором есть фиксация фактов и чувств – а больше ничего нет, потому что больше ничего и не надо».

Короткие фразы, прямые. Без «который», придаточных, без метафор и без наслоений. Просто язык, первичный, кирпичики.

Война в головах, война на языке. Война даже в головах не от мира сего. Сумасшедшая разговаривает по телефону, а может, просто держит его у головы: «Вы что, не понимаете, я не могу ждать! Стреляют! Срочно джавелины!» Говорит громко, на всю улицу. Прохожие соглашаются. Джавелин нужен. Безусловно. Но атакамс ещё нужней. Завязывается спор. Сумасшедшая в растерянности. Она думала, война в голове только у неё.

В доме-музее Короленко склянка его времён. «Бачите, яка рифлена. Раніше діти казали “Схожа на ананас”. Зараз кажуть “Схожа на гранату”».

Шаурма – на упаковке написано «За маму», «За тата», «За ЗСУ», указано, за кого нужно сколько съесть. Шаурма вкусная. И огромная. Съесть до конца невозможно, но мы всё стараемся.

По городу ходят военные в военной форме. В цвете военной формы ходят дети и старики. Город военный. В тылу, но военный. Я себя чувствую в тёмно-зелёных футболке и брюках на месте, своим. В таких футболке и брюках я чувствую себя лучше всего. И коротко стриженным.

Военный стиль жизни, военный язык. «Убери у кошки» – «Плюс». «Купи молока. И хлеба» – «Плюс, плюс».

Раньше б сказала «Окей».

Прощаемся со студентами после лекций на «Зуме» не «До свиданья» и не «Всего хорошего». «Залишайтеся в безпечному місці. Бережіть себе та близьких» – «Дякую, і Ви теж».

Громко трескает, распрямляясь от перепада температуры, пластиковая бутылка. Все вздрагивают, я тоже.

Лена Кравец на «Зуме», мановская защита. Лена на Салтовке в Харькове. Заполняет в компьютере ведомость. Резко пригнулась. Мимо окна пролетело. Сосулька упала.

Правила «зумовских» встреч и занятий: «Якщо у вашому регіоні прозвучить сигнал повітряної тривоги, просимо дотримуватися безпеки та пройти в безпечне місце або укриття».

Но в Харькове часто тревога уже после прилётов. От Белгорода сорок секунд летит.

«Вибачаюся, у нас гупає». «Вибачте, у нас гучно».

Людочка: «Не молчи так, меня это настораживает. Это, знаешь, как когда нет взрыва – то почему нет взрыва?!»

«Доброе утро, Виктория Александровна! Не планируется ли у Вас экскурсия на этих выходных?» Через день узнаю: у Виктории Александровны сын выбросился с окна. Приехал лечиться с фронта. Попросила сходить в магазин, он сходил, поставил покупки на стол, подошёл к окну, выбросился.

«Хорошо ловится рыбка-бананка» – красивый рассказ у Сэлинджера. Самый красивый его рассказ. Но как же он воспринимался абстрактно, загадочно.

Тыловая обыденная жизнь. Фотография: «Просто підставка з міни для двері в “АТБ” на “Перемозі”».

Комирныця с Лениной работы ходит по выходным на курсы. Учатся перевязывать раны, накладывать турникет. Собирать-разбирать автомат. Показывает «Фейсбук», фотографии. «О, это наш директор на коврике с автоматом». Комирныця с директором не знакома. Народу на курсах много, делал ей как-то искусственное дыхание.

Маков в интервью Кригелю: «Сад війни – це “герані”, “гіацинти”, “акації”. Системи знищення, названі так, можливо, через те, що при пострілі стовп вогню при виході зі ствола нагадує квітку. В мене були ідеї використати це у своїй творчості. Але відмовився – нецікаво, надто на поверхні лежить».

Маков – художник. Я понял по-своему, как филолог: шахед «Герань-2» – «Тегеран».

Маков не использовал. Но я увидел на Надином рисунке. С хризантемами или пионами. Может, гвоздиками. Расцветающими, как взрыв, на зелёном лугу. И не спросил у Нади, только ли это цветы. Она не рисует уже разрушенный Харьков и взрывы, рисует цветы и домики. Может быть, это просто цветы. Хочется думать, что просто, без взрывов.

«Хризантемы», «пионы», «гвоздики» – тоже в коллекцию Макову: «Хризантема» – «самоходный противотанковый ракетный корпус», «Гвоздика» – «артиллерийская установка», «самоходная пушка большой мощности “Пион”» и «самоходный миномёт большой мощности “Тюльпан”». И впрямь сад войны. Цветок фамилии Макова противоположного смысла: «Червоний мак – символ пам’яті жертв Першої світової війни, а згодом – усіх військових та цивільних збройних конфліктів».

Всё, что раньше звучало обыденно, просто, привычно, звучит по-военному и раскрывается с той стороны.

«Дівчата складають 53% від усього учнівства школи. Скільки всього дітей навчається в школі, якщо відомо, що хлопців на 51 менше, ніж дівчат?» Никак не решается с целыми числами. Бьёмся и бьёмся.

0,53X – 0,47X = 51.

0,06X= 51.

850 – всего.

Выходит, что девочек 450 с половиной. Мальчиков – соответственно.

Шутим про гендер. Надя взрослая, в «Тик-Токе» у них ещё и не то.

Мысль пошла. Про полдевочки и полмальчика. Время военное. Шутки военные. С чёрным юмором. На уроках у них объясняют, что трогать предметы в лесу, на дорогах нельзя. Даже обычные. «Не, учебник, – пошла посмотрела, – 2021-го, довоенный». Не решается довоенное без учёта военного.

Надя записывает домашку: читает выразительно стихотворение. Довольно весёлое, Жадана, про старого кота, к которому пришли ангелы. Из раскрытого окна завывает воздушная тревога. Она тоже попадёт на запись, останется музыкальным фоном к весёлому и уже немного драматическому стихотворению Жадана о коте.

Вырубают свет, и в сумерках Надино-Жадана стихотворение теряет последнюю весёлость. Ангелы, что пришли за котом, под завыванье сирены и в полутьме выглядят, словно вестники Апокалипсиса.

Вырваться и сменить картинку. Забыть о войне, отрешиться на время. Перевести дух.

В Украине самолёты не летают. Пролетает над нами в Польше. Надя потоком сознания: «Самолёт. Ракета. Бомба. Ядерная». Отрешённо, будто бы впала в прострацию. Очнулась и снова такая, как всегда.

Вильнюс. Дом с украинским флагом. На весь балкон. «Сименс»-реклама на торце ещё больше. «Сименс» – спонсор войны, не ушёл из России.

Ещё один дом с украинским балконом. Ещё. Много наших балконов в Вильнюсе. Больше, чем «Сименса».

Из крана течёт питьевая вода. Украинцы бесплатно ездят в метро, на пароме по фьорду. На площади между ратушей и Нобелевским центром мира из шаурмной громко поёт «Червона калына» Хлывнюка, для прохожих просто красивая песня. Это Осло, Норвегия.

Песни, которые звучат в голове, всегда с тобой: «Пес Патрон», «Вова, їбаш їх блядь», «Байрактар», «Тіло орка ляже в ґрунт – допоможе ЗСУ».

Саша: «<…> и вот летом я еду по дороге из Тель-Авива в Иерусалим, и сквозь холмы на подъезде к И. у меня проступает автовокзал в Изюме. То есть не как-то специально проступает, я просто как бы всегда вижу этим двойным зрением. Я не могу думать о войне отдельно, она часть меня: вот есть рука, есть нога, а есть война. Я война».

Я не знаю, когда война закончится и каким буду после войны. Я не знал, что война будет и так меня поменяет. Ещё долго после войны я буду таким, как сегодня. Может быть, я изменился навсегда.

Футболка и кофта, как у Зеленского, носки, как у Кима, я чихаю по утрам, как Арестович в каждом эфире, и тороплюсь высказаться, как Подоляк. Я знаю, на сколько бьёт искандер и на сколько С-300 и куда они бьют. Знаю, как делать фонарики из ерунды и сколько они будут гореть недолго и ярко. Могу отличить звук стиральной машинки от самолёта, шахеда – от мопеда. Мой пэс-Дюк зовётся Лотта, и это кошка. Она же пэс-Патрон. Эффективность моих текстов, я очень надеюсь, как у нашего ПВО: 76,4 %. Я чувствую себя историей Украины. Микроисторией. Которую нужно записывать. Потому что всё забывается, а в деталях не дьявол, не бог, а человек. У меня не получится хорошо стрелять, но хорошо написать, может быть, и получится, я учился и много тренировался. Мой ПЗРК – смартфон, где я набираю тексты: прицелился, палец на курке. Нажму, лишь подберу точное слово. Алик Мильштейн назвал мой стиль спартанским. Украина – Спарта, 30 миллионов спартанцев, это сегодня общее место, об этом сейчас пишут все.

«Спартанский» – «аскетичный», «лаконичный»: Спарта в Лаконии, военное государство, символ, синоним его. Военная жизнь аскетична. Мы смотрим на тех, кто в кафе, смеётся, гуляет, поёт, с напряжением. Не до часу. Как будто они не включены. А Андрей, мой друг, однокурсник, филолог, с первого дня на войне, раненный под Бахмутом, после госпиталя снова сейчас на войне, говорит, чтоб гуляли, сидели в кафе, жизнь текла, как всегда до войны. Чтоб войны там, где гуляют, не было. И расспрашивает про Надю. Я рассказываю, посылаю её рисунки, фотографии мирной жизни.

Я понимаю Андрея. Мы руководствуемся правилом «В доме повешенного о верёвке не говорят». А он не хочет, чтобы наш дом был домом повешенного.

Андрей говорит – ему не снится война.

Долго-долго, когда просыпался, войну загружать в себя было нужно заново. Просыпался без чувства войны. И спохватывался: «Война!» Включался. Испытывал чувство вины, что забыл о ней за ночь, пока что-то снилось. Наверно, хорошее. Что-то из довоенного прошлого.

Всё, уже не испытываю. Просыпаюсь сразу с чувством войны.

Саша: «Однажды ночью в марте прошлого года мне стало очень страшно от звука сирены. Маму я решила не будить, лежала на полу и боялась – и ничего во мне, кроме этого страха, не было. Ушла вся сложность, все напластования, вся многомерность. Осталась только я и необъяснимый животный страх. Утром мне пришло в голову, что вот это и делает война: она слущивает и обтёсывает, отбрасывает и уплощает. Она делает мир чёрно-белым – иначе и выжить невозможно».

Недавно мне впервые встретилось в телеграм-каналах «Велика війна» вместо «повномасштабного вторгнення».

Воздушная тревога. Улица в центре. Возле базара. Люди идут. Женщина с собакой, здоровым, лохматым псом, подвывающим тревоге тяжёлым утробным воем, говорит ему и другой женщине: «Что, не нравится песня? Та он всегда так поёт, когда она воет».

Я записываю на телефон воздушные тревоги. На фоне текущей жизни: клаксонов машин, беготни, игр детей, пенья птиц. Когда-то ж война закончится, всё это начнёт забываться. Забудется, я в это верю.

 

Елена Скульская

ПЧЕЛОВОДЫ

Звонит пьяный друг и назначает тебе беду: говорит, что ты похожа на пчеловодов Питера Брейгеля Старшего; у них на лица надеты корзины, и в корзинах, что тащат они, тоже валяются лица. Они ведут своих пчел мимо пасеки, мимо ульев, в глухие леса и там привязывают каждую к дереву; толстозадые пчелы кряхтят из последних сил, умирают смешно, заламывая прозрачные крылья.

Не будет больше медовых глаз пчеловода, корзину не снять с лица, из рта выпадают личинки. Соты обсосаны мальчиком, берущим в руки улитку, – об землю ее не разбить, всё приходится делать руками: брюхоногой не нужен панцирь, надо разоружаться; пусть превращается в слизня, копошащегося в листьях; рыцарский панцирь улитки, ставший скелетом, спрятан в пещере с кладом, до которого не добраться ни одной подземной грибнице, высылающей на поверхность скользких желтых дозорных.

В коконах паутины стоят обглоданные деревья, ждут, когда из них вылупятся звонкие жадные птицы. Мирные пчеловоды в плетеных грибных корзинах слепо бредут по лесу в поисках птичьих трелей, многих уже застрелили, некоторые уцелели, скучно стрелять по лицам, валяющимся в корзинах.

Из чащи выходит охотник, убивший вчера на участке своей безобидной дачи слепого крота лопатой, а крот не умирает, лежит и не умирает, слепой и не умирает. И мальчик, забывший улитку, смотрит завороженно на слепого крота и думает: людей, потерявших ноги, руки, в ожогах, в ранах, везут в больницу, спасают, сшивают, им вырезают опухоли, меняют почки и печень, это гуманно, а животных из жалости усыпляют, как усыпляют преступников сильным снотворным в тюрьмах. Но только домашних животных, которых любят хозяева, а крот умрет, не дождавшись укола. И мальчик берет лопату и добивает из жалости маленького, как огромный жук, дышащего крота.

 

ПРАХ

Так скорбеть умеют только канделябры. Пустит одинокую струйку подсвечник, слижет палец капельку воска. Не умирай еще долго, томи ожиданием горя! Все набухло — прибрежные волны выгибают соленые спины, добираясь до берега там, где близорукие слезы колышет подступающий к горлу тростник. Так умеют скорбеть стрекозы — подлетают к солнцу и знают: воск, скрепляющий крылья, растает. Растворятся стеклянные крылья, сквозь которые, словно в окошки слюдяные, смотрели мы летом.

Бесконечно томи ожиданием горя — каждый день выбираю горстку той земли, что к тебе постучится. Словно путник, уставший с дороги, сапогом открывает двери, только дверь на запоре, и смысла нет кричать, и не видно щелки. Ветер. Не сносить головы одуванчику, не сберечь кудряшек пастушьих; то, что ты любил, — одичает, зарастет лопухом и крапивой, и лишь божья коровка качели будет ладить в высокой траве.

Только не умирай. Все ушли, все забыли, как ты выглядел, как смеялся, как просил закурить у прохожих, а они проходили молча мимо стенки с пятном неловким, от тебя оставшимся. Снился только мне — приходил, садился на кровать, белоснежным взглядом упирался в меня — самогоном чистейшим разило, — так мы пили в деревне у бабки, забелявшей нам кашу жирным, нестерпимым, потным, животным, тошнотворным святым молоком.

Что нам вспомнить? Печку с поленом, прожигающим жизнь до пепла. Как из яблока выбирался червячок-альбинос игривый, как паслись перезревшие сливы под деревьями. Я твой почерк не могу разобрать; в мышеловке плесневеет кусочек сыра — и никто к нему не подходит, и никто не проголодался, и никто не хочет отведать пусть не сыра, хотя бы хруста перебитой спины.

Ты слышишь, как завинчиваются шурупы. Дай спокойно напиться вусмерть.

Может, там разрешат перестукиваться, только нечего больше сказать.

 

СИРЕНА

Липкой и нежной с просветами солнца – рваной чердачной седой паутиной свешивается с вёсел замедленная вода; длинные пряди свисают с натруженных вёсел, весел кормчий, привязанный к мачте – он единственный слышит пронзительный голос сирены, всем остальным залепили пчелиным воском, сладким пупырчатым воском обвислые уши; воют сирены, но только войне не пробиться сквозь сладкие уши; вытянув шеи следят черепахи за взмахами вёсел, рыбы взлетают из моря, чтоб всласть надышаться прохладой, птицы садятся на мачту, чтобы кинуться вниз и разбиться; только рабы на галерах вспахали тяжелую воду, только медузы буйками стоят, потирая усталые ступни – крошечные, будто их воспитали в Китае.

Всюду висит паутинная рвань, и дом обрастает грибами. Дом позабытый, туда не пройти, не проехать. И если залезть на чердак, отыскать среди хлама, юркнувшей крысы, жука, с самомненьем пинающего муху, старый альбом, где стоят среди танков юные предки, – ты увидишь, они закурили последнюю сигарету, они сядут в танки, в которых сгорят, и запах, сладкий запах горящего тела прожжет фотографию, старый альбом, перекинется на паутину, ту, что развешена всюду, как простыни, сгнившие за десятилетья. Негде прилечь, наши матери нас не родят, не успеют.

Воют сирены, поют, заливаются нежно. В небе забыт самолет и залеплены уши летящих. Летчик уснул, привалившись к белому облаку, мягкому, словно сладкая вата.

 

Ананастя Ананасова

* * *

попой на граните

сердцем в облаках

солнышко в зените

парни без рубах

 

лето, безмятежность,

вайбы прежних дней

никакой надежды

да и леший с ней

 

проживём без веры

на любви одной

проживём — не первый

раз и не второй

 

помни мудрость древних

Ни Бу Зи Ни Сы

раз сломалось время

выброси часы

 

будем жить как горы

в вечности слегка

хочется опоры?

изучай вокал

 

накачай влюбицепс

обними весь мир

будем жить как птицы

раз никак людьми

 

* * *

Esto es un bolígrafo 

Вот заполняйте: болит графа

(подставить опционально)

— национальность

— вероисповедание

— компульсивное переедание

— семейное положение

— самоуважение

— жжение

— жжение

— жжение

 

Esto es un bolígrafo rosa 

как двоечник буквы выводишь косо

Tengo un pasaporte ruso

грустно

Tengo un pasaporte rojo 

плохо

 

ciudad

снится город которого нет

la verdad

это ценность или каприз

кто поверит, что твой билет

в субтропический бриз

был не в

а из

 

ракеты

анкеты

социальные

роли

¿простите, у вас не найдётся

boli?

 

графа за графой

было мной

станет личное

дело

графа за графой

не ной

check your privilege,

белый

хватит смотреть

в дарёные зубы коня.

 

простите, у вас не найдётся

немного меня?

 

Татьяна Бонч-Осмоловская

*

Когда-нибудь я ходила по улицам хрустального города,

Когда-нибудь застывала под сводом лазури и золота,

Проводила рукой по извилистым росчеркам,

По траектории каллиграмм, эта синяя лошадь,

Этот дом, в котором нет книги, не называется дом.

Звезды слепыми телятами завязли за облаком пыли,

Не различают сокровищ. Когда-нибудь я их видела:

Сталактиты их сводов в переплетениях историй,

Перезвон кристалликов сахара в молчании, в тишине

Густота абрикосовой мякоти. Запахи хвои, акаций, павлоний

Над площадью с позабытым героем. Ковш луны

Над искрящимся горизонтом. Слаженный полет светляков

Над крышами, погруженными в сон. Закрытые плотно двери.

Песок, по кромку наружных стен город засыпан песком.

Лишь колотушка ночного сторожа. Когда-нибудь

Ни крика, ни воя, ни грохота. Когда-нибудь

Ни один камень огня не ударился в землю.

Молчание хрустальной сказки

Над улицами, спящими под песком.

 

*

она ускользает, эта малышка, уползает, отрывается, скачет прочь, отталкивается от груди

импульсом столь энергичным, что мчится от ау к блюдцам, варежкам и галошам, домикам,

елям, ёжикам и жукам, звездам, инею, йоду, кристалликам льда, менструации, нежности,

отваге, печалям, рассветам, свиданиям, тату и утопиям, фантазиям, хаосу, цветным черепкам,

шелесту, щебету, всевозможным экстримам – к ослепительной юности, пока я ее ожидаю с

юговостокасеверозапада, в экстраваганции ль, экономии, средь щебня и щавеля, в шипах и

шиповнике, черешнях и чащах, целине и циклонах, хоромах и храмах, фигах и фугах, утесах и

утрах, тоске и тревогах, в сказках и страхах, на ручьях и руинах, на понтах и победах, печалях,

пустынях, обманах, обломах, осоках, опушках, ночах и низинах, наездах и норовах, в мечтах и

мученьях, на морях и морозах, на ладьях и лагунах, на лирах и лунах, на коне и корове, в

книгах и космосе, в играх и искрах, исключениях из правил, занозах и звездах и зубьях дракона,

и жажде и желуде, журавлях и жонглерах, ежевике и ереси, ехидне и елее, на диагнозах,

диафрагмах, диаграммах и дрожжах, и годы и годы и годы и годы и время и время и время и

буквы и бу и а

 

притяжение тел

голос пламени голос камня голос кипящей воды

голос кипящей под вьюгой соленого пепла соленой кипящей воды

камни исходят в щебень в грязно алую плазму в глухую унылую пыль

фонтан каменных слез переливается через борт с шипеньем ползет на пустырь

улица обращается в стену бутылочного стекла в паутину в кривое ничто

поезд минует станцию проезжает мимо поверх платформ в решето

в стеклянные двери наружу на асфальт в ржавый песок утекает в нору

с высоты сыплется хохот свихнувшихся кукабарр отражение гогота кенгуру

ржание слепых лисиц хлопки крыльев испарившихся чаек на берегу

руки пламени отрастают когтями притяжения к пленительному очагу

остовы стволов эвкалиптов сменяются частоколом заплесневевших берез

стартовав один один два три пять восемь спираль бросается поперек

танец дня мотыльков безумной развязки полдень безумного дня

небо тонет в песке ружье сгорает в камине дуло плачет рыданием огня

протекает в слюнявый росток в нежный стебель в червонный железный цветок

прорастает в прилипчивый дым в махровый жолиа лоскуток

ряд грозных роз встает над скелетами злых китов над архивом воды

кувшинки огня пьют солнечный свет тонут между слоями слюды

любовь есть стремление друг к другу заряженных смертью тел

сколько не вертись на колу центростремительных дел

сколько ни ерзай взад вперед по сплюснутому веретену

луна любит землю земля – мертворожденную дочь луну

на один поцелуй ближе к солнцу на разрыв базовых аминокислот

просто свет просто смех просто страсть просто солнечный круговорот

 

* * *

тогда я стану дождем

тогда я стану грозой

тогда я стану лягушкой

вынырну из пруда

тогда я ящеркой стану

с голубым языком

на стволе дерева

почти незаметной

тогда треснет

оставленное яйцо

ящерка выберется на песок

крокодил черепаха

тогда проберется к воде

и нырнет

тогда ветер сдует засохшие семена

из моих рук

унесет

и бросит в другой земле

так далеко отсюда

что вовсе не разглядеть

 

Феня Веникова

* * *

Вот и всё.

Болит голова.

Я еле жива.

Был один

И то лишь по телефону.

Мужчина по телефону – прощай!

Заблокировала.

Теперь я одна.

Тишина.

Есть другие.

Другие звонят.

Но что они мне?

 

* * *

Знаете, господа,

не гении – тоже люди!

Вы не знали?

Так знайте!

 

* * *

Девушку из деревни можно,

А деревню из девушки – никогда!

Что правда – то правда!

Мамину квартиру никак не продам!

Мой хитрый мозг находит щель, чтобы соскользнуть

И думать о другом.

Господа!

Я не отсюда, господа!

Я с Вами, но я проста как три рубля!

Я ж не в столице родилась!

Простите вы меня!

Живу тут!

Пристроилась!

Прям, как у себя дома!

Наглая потому что!

Простая!

Как три рубля.

 

Надежды Воинова / Иман Мохаммед

(перевод со шведского)

 

ПАМЯТЬ ОБ

ИНФРАКРАСНОМ

 

лицо исчезнет в зеркалах, 

в бриллианты превращая слезы горячий аромат позднего лета, запираю себя зеленый бассейн, в моих венах цветут розы ледяных цветов, детские лабиринты и укрытия, узнали имя тети 

той с красными ногтями, блоки памяти растопят кокон

 

живые согнувшись на земле, меж кожей и землей сияет тьма 

перчатке проступить мостом руки в кольце. Так что положи в рот лезвие ножа чтоб тишину вращать

 

кто-то должен заняться Вашей раной. Я сейчас. Чуть погодя, вот только соберусь 

 

язык подвижен исчезает 

маленькие зёрна печали внутри 

настолько реальны, что можно резать их ножом 

бог велик, боль есть

 

опьяненье бьётся сквозь виски, слушай мои мысли на языке, 

который не стал рождением, переснимает репетирует, глядя, как мой друг на улице рыдает, мозг 

предаёт, всхлипы друга далеко бегут скупают жир

 

спящие вылетают из меня слова, непонимание заставляет неметь кого-то близкого мне 

пробужденные глаза во сне с вопросами на языке глубин, моя спина плюхается на 

матрас вворачиваясь в спячку, страх перед силой, которой я там обладаю 

кто-то лежит передо мной, затылок макушка в форме вселенной

 

воспринимаю слово 

произношу когда прекрасно возникает  

когда на солнце взрыв его величья 

или небо становится лавандой 

тогда услышу: прекрасно то что о прекрасном говорю

 

тигр, евфрат, мои дети 

в ночи рекý я задом наперёд, произношу их имена своё рождение

 

как движется óрган у того, кто сидит или стоит и ждёт 

как выглядит ткань, разнится ли она от человека к человеку 

как связаны ткани и вены с строеньем языка 

сквозь призму опыта 

стянутого временем, обходы и кошмар, 

можно ли потребовать вскрытие для изучения влияния опыта на внутреннee

 

можно ли увидеть узор на легких и сердце — сине-лиловый и белый вокруг коричнево-красного 

 

черная дыра выедает тело в космосе 

и в этом винят его новообразование

 

смотрю на маму пока она моет клубнику 

когда б я знала кто 

когда она мыла клубнику

 

 

Елена Глазова

* * *

день еще молод
рано сокрушаться
по потере
она еще не произошла
каждый день это падающее дерево
оно еще не упало
нежный возраст дня

просит уступок
еще можно щебетать
что наладится
пока не придавила глыба ствола
можно пытаться сдержать падение
пока не совсем разрезано
пытаться выглядывать из-за листвы
лыбиться делать пассы руками
может ничего не будет
а может наступит свобода неба

 

 

клитор-анархист

                               для светы григорьевой

 

у кого-то клитор анархист

а у меня клитор бюрократ

делает вид что подрывает систему изнутри

как банкир-анархист

зачем тебе такое занятие

это врожденное влечение к переодеванию

клитор сидит в котелке

на мешке денег

и медленно бурчит сквозь зубы

я всего-лишь лазутчик

в стане врага

знаете какие были бы ваши потери

если бы на моем месте был другой

все эти потоки денег

шли бы еще больше мимо вас

а так я что-то оборачивал в вашу сторону

какие-то поползновения

облагодетельствования

я клитор-банкир

я настоящий анархист

отрицаю все находясь в гуще мясорубки

 

* * *

тело расширяющееся
тело скукоживающееся
что заставляет его видоизменяться
какая сила его притягивает
зачем оно бредет
постоянно трансформируясь
тело попутанное

тело напуганное
постоянный страх
вмешательства извне
а что если завтра
а что если сегодня
олебания между за и против
убеди эти телеса подчиняться
убеди их взаимодействовать
что останется от вездесущей инерции

 

* * *

как втиснуться
между двумя домами
в узкий зазор
куда никто не приглашал
заползти скелетом подростка
раздвинуть стены плечами
продолжать расширять пространство
сначала раздвинув дома

потом подвинув весь город
ты же знаешь нет лишнего места
каждый метр ценой в миллион
втиснуть идею
которая погребет оба дома
заставит их всех зачахнуть

надо только начать
сначала втиснув голову

 

 

Андрей Грицман

* * *

Осторожно двери закрываются

Следующая станция неизвестна

Хорошо проехаться зайцем

До станции Дно или Бездна

 

К дверям там не прислоняться

Избегать места инвалидов

Смотреть вперед безучастно

Туда где во мгле Атлантида

 

Но там остановки не будет

Надежда мерцает на встречный

Но и он ответит лишь гудом

От станции Междуречье

 

Вокруг собираются тени

В надежде на дальнюю встречу

все ближе тоннельные стены

Разложим носильные вещи

Мы в этом вагоне навечно

 

 

Олег Дозморов 

* * *

Если б это были динозавры,

или зомби, или, там, пришельцы,

злобные мутанты или звери,

но не люди, было б много проще.

 

Что не так в осенней непогоде?

Где ошибка кроется в закате?

Где сбоит в растерянных созвездьях,

что мерцают в изумленном небе?

 

Почему я назван человеком?

Как мне посмотреть в глаза подонку

в зеркале настенном из Икеи?

И зачем свобода человеку?

 

 

* * *

Воздух счастья и свободы

пили мы за полцены,

а теперь пьём криворотый

воздух смерти и вины.

 

Но его немножко любим,

послевкусие его,

хоть кривимся, но пригубим,

и гордимся оттого.

 

Каждый с мнением экспертным,

преддесертным, милосердным,

генерал в своей семье

и тщеславный сомелье.

 

 

* * *

Непосредственно перед Страшным судом,

есть сведения, подсудимым дают свидания,

но не киношные, с телефонной трубкой, за прозрачным стеклом,

а по-настоящему, длительные, чтоб наказания,

 

если они последуют, мучали нас сильней,

потому что вечность — это разлука и расстояние,

и тут главное — отказаться твёрдо и поскорей,

и я отказываюсь от свиданья с тобой. Таково моё завещание.

 

Потому что мне будет легче не в спецблоке, на проштемпелёванных простынях,

в комнате с чайником и холодильником искалеченным,

запомнить тебя, а, навеки, в уральских покинутых ебенях,

под кировградскими соснами. И тут мне добавить нечего.

 

 

Дмитрий Драгилёв

ИЗ ЛАННИТА

1.

Говорят, на Астафия Ветряка объединилась Германия,

а ещё прошел миллеровский концерт в ангаре Кингс Клайфа

последний. На пост заступила,

                                                 как в Москве вечерняя хроника,

Бадья (ее защемило, яркой была, стала квадратной.

Танцорша в одежде лунянки звалась Стропилой,

                            впрочем, это не имеет значения для дознания).

Ведь по следу идёт рассказ,

                      ценный поршень милями делает ход обратный,

Пусть полярная съест сателлит, будто бугай фалафель.

Ночь держится на трех или восьми лайках, столетних дедлайнах,

И, раз пьянка такая, боевых сторонников не найдя,

                                                               все метафоры прикарманила.

 

Луну колбасит, она – как рояль от страха – дрожит от басен

Про себя, и от воя вместо простого взора,

                     или пятерки литер по адресу, т.е. отнюдь не слова «барчук».

Тундра селилась в продрисях, на пристанях чукч.

А что такое фокстрот тебе объяснил капитан Колбасьев.

 

Литовский полковник однажды завоевал Анадырь.

Вшей жечь нельзя – ослепнешь. Вошь надо съесть.
Вот «копальхéн» – слышится Гретхен – слово не наше,

Имя хоровика из Дома Собеса, попробуй его догони, но,

Пока не пошла по спинам – скалкой – обугленная головешка,

Пляшет голая девочка. Воешь. Не хочется есть? А надо!

Бывшее мясо из котиков, родственник строганины.

Мох – вместо тряпицы, обмакивается в парашу,

Им смазывается разделочная доска, это сбивает спесь.

Так жених отрабатывает калым у очукотившегося норвежца.

 

Оленья дорога прямая, как перепиленная,

                                             стремится, видать, к теплу.

Собачья – топографически похожа на температурный листок.

Ты доказал, что лед в профиль похож на яблочную пастилу,

А снег ломит глаза и может быть четырех или пяти цветов.

 

Это транс или область легенд, что сродни той реке Каяле,

Притяжение зим, а не кофе ту гоу, это юркие рыбы шепчут.

В Уэлене колышится ялик, будто ведро помех.

Но за двести шагов ты слышал – в юрте смеялись.

Он заразил даже вас, трансгендеров и вошедших:

Оглушающий взрывами, дикий смех.

 

2.

Удивительно быстро, но это не радует, выпивается водка.

Убедительно быстро черкешенка формирует свое поместье.

Безо всяких заминок коллега на радио,

                                             выспренно пишет свою подводку,

Николай Минх с оркестром чешет пьесу «Когда мы вместе».

 

В этой жизни ничто не водится, вывод сделал еще Вертинский.

Здесь зачем ты, май лав, не спрашивай, и, конечно, не жди приязни.

Знаем, плавали в Наркомводе, съели мы еще ту скотинку,

Повторяем зады: from Russia мы, и не лезем ни в сны, ни в князи.

 

Ехал чибис, академически, мимо девы, пьяного полустанка.

Ехал крыша, не удивляйтесь, он бывает мужского рода.

Начиталась Дэвида или Маргарет Митчелл аватарка,

                                                                 сиречь – бастардка

Как у Бродского, буду блядью из парижского огорода.

 

Лед мы слепим из парафина, есть сюжеты куда прикольней.

Все растаяло в Ванкареме, все просушим, бывает schlimmer.

Не пропустят в крем de la Cremе и если с Душкой в одном флаконе

Осгут, Дафна и Жозефина, будь как тунбергша — бей на климат!

 

Дескать в этот каяк не влезут все, а тем более без горилки.

Ты зачем меня моришь дезою? Можно каждого перемаять.

Вот фатальный примат науки, слух по линиям обострился,

Продуктовый русский лабаз в Берлине в ночь сгорел на восьмое мая.

 

 

Владимир Жбанков

Кусадои

Г. К.

тяжесть, приходящая по утрам,

тяжесть в желудке, под ложечкой, под покрывалом.

а ложечка — где это? — говорю: «вот там»,

и укажу перстом на то место, где ещё не был.

тяжесть будет давить на тебя до скончанья лет,

да, дорогой, даже после пенсии и квартиры.

тяжесть — твой друг, а других-то и нет.

только то, что ты можешь встать, говорит,

что мы ещё живы.

тяжестью полон большой мешок,

который ты тащишь — отсюда и до работы.

там ты должен добавить тяжесть всем этим со-

племенникам и лично — вон тем гориллам.

радуйся, лапушка — ты на верху цепи,

по которой течёт вода, что не знает счёта.

в этой воде O₂ —

он твоей цепи

принесёт распад, и ты станешь свободным ботом.

 

Ирина Зиновчик

БЕСПОЛЕЗНЫЕ СЛОВА

Шёлковый пояс для кимоно носит имя «оби́»;

место для поклонения носит имя «обо́».

Просыпается город, череп его пробит

беспощадным вмешательством новых рабов –

им не светит солнце, не манит луна,

не являются звёзды в безоблачной синеве;

катится мимо телега, камнями полна.

Рабы слабеют; были бы люди –

вот те становились сильней,

несмотря на засуху, неплодие и недород.

Поднимались, отряхивали сухую пыль;

не разрухой жили, наоборот –

превращали сказку в нормальную быль.

В этом месте устала, присела на пень –

мне в какую сторону? Не пойму.

Мне и раньше было не ясно. Не ясно мне и теперь –

почему Герасим расправился с бедной Муму?

Сколько всплывает в памяти абсолютно не нужных слов –

всё равно не хватает, чтоб нужное намолчать;

вот с оби́ и обо́ начинала, а текст не готов.

Да и другие слова не к месту –

вдруг рассыплются, а мне потом отвечать.

 

ИМПРЕССИОНИЗМ

Все кажется, что я умею рисовать;

вот двери, вот окно, вот у окна кровать.

Вот черное пальто с изношенной душой;

вот огроменный кот, вот зонтик небольшой.

 

Вот с улицы в окно втекает бледный свет;

ложится на кровать расплывшийся портрет

оконной рамы. В нем теряются черты

того, кто был другим, но был таким, как ты.

 

Серебряная дрожь просыпанной луны;

бездомная сирень касается струны

соседнего куста. Все погребает снег.

Из серой пелены взлетает человек,

 

в промерзшей пустоте рисуя свой узор;

вороны в тишине выносят приговор

собакам, воробьям, машинам и котам.

Сбивает ветер с ног незакрепленный хлам;

 

начавшейся зимы насыщенный портрет

вмерзает навсегда в оставленный мольберт.

Но под рукой лежит обычная тетрадь,

и остается лишь словами рисовать

 

все то, что никогда не выразить ничем.

Сжимается гортань в немом параличе,

и не хватает слов, и не хватает звёзд;

и все, что я пишу как будто не всерьёз.

 

Я Пиросмани, я почти примитивист…

Я ухожу, бросая на землю чистый лист.

 

Ольга Зверева

* * *

Модный журнал

называет модными

чуттєві губи

щоб відчували

весну

вишню

відчай

 

пигмент войны

по-разному проступает

в зависимости от

возраста

цвета кожи

наличия пульса

 

даже смерть

следует моде

следя за нами

 

если ты встретишь смерть

с красной помадой

начувайся

война уже близко

 

 

* * *

Как робот-пылесос упорно

зажевывает елочную игрушку,

я пытаюсь вытолкнуть из себя

неудобоваримое прошлое.

 

Я не любила дабстеп,

пока мне не сказали, что это

кто-то едет домой

на первом поезде,

а в его голове бликует

недавняя ночь.

 

Теперь в любой музыке,

где-то за басами,

я слышу память

о давно неходящем метро.

 

Знаешь, если записать

все станции в обратном порядке,

мы, возможно, воскреснем.

 

Я начинаю:

“Наступна зупинка

<твой подростковый ник>”.

 

* * *

інтонація ранньої смерті

схожа на азбуку брайля 

вибите око – выбитое окно – перешеек

птицы утром проснутся и не смогут понять

на чей подоконник сесть

 

улетят на юг

там на юге растут

яблоки апельсины

и цены на перелет

между входами и выходом рая

 

журналисты и блогеры начнут воевать

о тактильных свойствах окон

пока не спустятся

в безопасность

безоконье метро

в ближайший вход-выход

чувствам прекрасного

 

Як швидко плине

Смерть твоя

Выплывай

 

Юрий Касянич

* * *

мне приятель сказал – уходить пора,

видно, время сошло с ума.

человека убить – как убить комара.

август, а на душе – зима.

 

предстоит немного: уже – финал             

на негаданном сквозняке,

и болит луна точно белый фингал

на эпохи афрощеке.

 

* * *

обязанности

ветром свободы отвязаны

от сбруи устали

как лошади разбрелись по степям

дичают подавшись в мустанги

 

награда от ветреного конокрада

как хочешь

теперь поступай

 

ИЗ ПИСЬМА ДРУГУ

Видишь – время опять ускользает.

Мотыльком. Лепестками. Медузой.

Ты мне пишешь – звезда вдруг сказала,

что становишься миру обузой,

 

букой, что сторонится прохожих,

и занудой, которому скучно,

месяц бьет, обнажая свой ножик,

слава богу – пока что не кучно.

 

Знаешь, звезды, случается, тоже,

перебрав, говорят что попало,

Так вот глянешь – ни кожи ни рожи,

а не сгонишь ее с пьедестала.

 

Что ни день, черно-белые вести   

нам несет почтальонша-сорока.

Так верни свое сердце на место,

не прошли нашей годности сроки.

 

Это время нелепо настолько,

что способно сломаться внезапно,

и, возможно, нагрянет с востока

то, что мы возлагали на запад.

 

Нина Косман

* * *

Если ты не знаешь, к какому поколению принадлежишь,

и если ты не знаешь к какой стране принадлежишь,

и, вообще, принадлежишь ли ты к чему бы то ни было;

и если, по дороге на север, ты видишь падающих с неба птиц,

тех самых – или потомков тех самых – что сотни лет знали дорогу на юг,

и если, проживая в городе, к которому не принадлежишь,

ты читаешь о стране, в которой ты никогда не была,

оказавшейся вдруг на треть под водой,

и если после этого ты продолжаешь жить

как ни в чем не бывало,

ведь ты привыкла так жить, ни к чему не принадлежа –

ни к народу, ни к стране, ни к языку,

ни к югу, ни к северу, ни к востоку, ни к западу,

а может, из-за того, что ты привыкла катиться, как колобок,

из страны в страну, из города в город, из языка в язык,

а может, из-за того, что корни твои были вырваны, как зубы дракона, 

в предалеком прошлом

и на их месте не выросло ничего,

кроме непонятной тоски

(непонятной другим, а тебе-то вполне понятной,

до зуда в корнях, которых давно уж нет),

следуй уставу утопленников:

сними голову с шеи,

подержи ее в левой руке,

забрось ее в синее море,

то самое, что с каждым днем становится все черней,

то самое, что на треть затопило страну,

в которой ты никогда не была;

и если, приняв жертву твоей головы,

море не смирится,

не войдет в прежние берега

(«Море волнуется, раз, море волнуется, два…»),

то войди по колено в море,

войди по пояс,

войди по шею,

на которой у тебя – помнишь? – нет головы.

Дай морю сделать с тобой все, что оно делает с миром.

Помни: море сильней тебя.

Помни: море сделает с тобой все что хочет.

 

* * *

Если ты пришел во дворец с мечом,

вход для тебя закрыт.

A eсли пришел без меча, но с ключом,

добро пожаловать, друг мой Брутус.

Если ты левую руку отрежешь и оставишь лежать на земле,

вырастут из нее чудотворные ягоды,

излечивающие от всего,

кроме неумения думать.

Eсли правую руку отрежешь и зароешь в саду,

из нее вырастет маленькая дочка с крыльями вместо рук.

А если отнесешь мой мозг на подносе в лес,

вырастeт из него Василиса премудрая,

такая премудрая,

что всей своей мудростью тебя, дурака, за пояс заткнет.

А еще есть у Василисы платочек шелковый,

в который тысячи таких, как ты, помалкивают.

Ну и ты молчи.

Если ногу отрежешь и подашь ее королю на обед –

что тебе будет?

Похвалят,

повысят в должности,

может, даже в камердинеры произведут,

не спросив –

согласен на повышение или нет?

Так что лучше, друг мой, не отрезай себе

ни ногу, ни руку,

живи, как есть, целый,

а то кто знает, к чему твое самопожертвование тебя приведет

и на чей обед достанется твоя шея.

 

Оксана Кошелева

* * *

Пробач менi, хлопче,

Що лiто спiвоче

У вирiй, мов птах, вiдлiта.

Пробач менi, хлопче.

А вiтер шепоче:

— В минуле нема вороття.

 

Пробач менi, хлопче,

Що серце не хоче

Спiвати весiльнi пiснi.

Пробач менi, хлопче,

Що в макiв вiночок

Вплелась гiркота самоти.

 

Пробач мене, хлопче,

За бiль серед ночi,

Що спати тобi не дає.

І в мене, мій хлопче,

Заплакані очі,

Бо краще чомусь не стає

 

Андрей Костинский

* * *

[дом как собака

верит

что хозяин вернётся

уезжая навсегда]

 

посидеть на дорожку

на пороге

обновлённом

за месяц до

 

очнуться

под тени треск

отдыраемой

от стены      

 

посмотреть небо

 

досмотреть небо

облачившееся

и так плывущее

в-о-с-то-к-за-п⁂д

 

спины касается взгляд –

дом смотрит

не отпускает:

небо пусть плывет

 

машет тополь

небом-платочком

ситцевым

в один горошек солнца

 

на раздорожье указатель:

 

˄ прямо

пойдёшь

назад

попадёшь ˅

 

< налево

пойдёшь

направо

попадёшь >

 

а если вернёшься …

 

… а если вернёшься 

 

* * *

я тебе не пишу

стихи

давно

 

я давно совсем

не пишу

стихи

 

это так

будто смотришь

в окно – окно

 

это так

как будто живешь

дни – дни

 

говоришь

что стихи мои –

хайп войне

сколько можно мне

о ней

говорить

 

…и молчал бы

да только кричу

во сне

потому такие

стихи

мои 

 

* * *

подыши ладонями на снег

белый-белый станет умывальным

белый свет окажется овальным

высотой в звенящей тишине

тишиной в звенящей вышине

 

и когда окажешься во сне

вот в таком окажешься во сне

вдруг один окажешься во сне

ощутишь

где в

где на

где вне

 

мир сошёл с ума и в ум вошёл

мир искал и не поймав нашёл

не хотел но до конца дошёл 

 

 

Дмитрий Краснов

* * *

Каждый раз обещая себе не врать,

Не бояться танков, не бить тревогу,

Понимаю, что нехуй и начинать,

Если жил как все – от порога к богу.

Ни одно бухло не выносит мозг,

У закалки, знаете, много граней!

Пчелы носят мёд, свечи плавят воск,

Я купил пакетик какой-то дряни.

Выхожу под дождь, наступает май,

Водосток рифмуется о брусчатку.

Данте пишет Ад, я спускаюсь в Рай

И ложится радуга на сетчатку.

На твоей щеке засыпает свет,

Как подушки край поутру замятый.

Слишком много зим, слишком мало лет,

Мир приучен к правилам и порядку.

Влево-право шаг, им сиречь – побег,

О прыжке на месте рисуют фрески.

Хомо хомени – просто человек

Остальное: сказки и арабески.

 

 

Елена Ларина

Пап…, а па-ап!

В автобус вошли двое – худенькая, юркая как ящерка девочка лет шести и пожеванный жизнью мужчина очень среднего возраста. Оба были одинаково неухоженные, но девочка напоминала скорее раннюю, ещё не прибранную, не расцветшую весну, а её отец — уже подкисшую просроченную осень. Он сильно покачивался даже при стоящем автобусе. Единственная пуговица замызганного плаща была застёгнута не на ту петельку и от этого плащ топорщился, приоткрывая серую футболку.

Автобус тронулся. Одной рукой папаша заёрзал по поручню, стараясь удержать равновесие, другую, накрепко схваченную дочкой за указательный палец, безуспешно пытался вырвать из плена. Голова мужчины активно кивала каждой яме на дороге, глаза были полуприкрыты, на щеках – стерня как минимум недельной давности.
В автобусе было немноголюдно. Девочка, как маленькая чумазая обезьянка, вертелась у окна и не переставая дёргать папин палец, без умолку тараторила.

– Пап, а куда мы едем? Оой…, смотри-смотри! А зачем дядя травку бреет? Пусть тебе щёчки побреет…, колююючие… Ой. пап, смотри собака!.. Ничья, у неё ошейника же нет… значит ничья?.. Хорошая, давай возьмём! А мы куда едем, па-а-ап?… А почему у светофоров всегда только один огонек горит?… Если б сразу три, было бы красивше… ну, па-ап…

Её вопросы кружились вокруг папиной головы, но внутрь не попадали. Там было занято, поскольку весь, и без того не слишком впечатляющий объём, занимала одна главная жизнеспасительная мысль : «где и чем поправить здоровье». 

Девочке было досадно, скучно. Она болталась вокруг папиного пальца как несмолкающий звонкий колокольчик вокруг язычка и продолжала сыпать вопросами. Родитель, полусонной тушкой покачиваясь в такт движению, время от времени дёргал рукой, мотал головой и присвистывал:

– Ирк, отвжсь…

Cпохмелья папа всегда экономил на гласных. Ирка не отвязывалась. Она стала замечать, что некоторые пассажиры смотрят на неё и на папу, внимательно, оценивающе. Это ей не понравилось.

Она ведь всегда мечтала стать принцессой из сказки, которую читала им воспитательница. Она видела себя златокудрой красавицей в воздушном платье с огромным шелковым бантом, избалованной капризулей, на которую с обожанием смотрят сотни глаз, каждое слово которой ловят сотни ушей, а сотни рук готовы выполнить любое её желание и сотни ног готовы немедленно бежать по любому её поручению. Папа был не из таких. И вообще, всё у них дома было не так. Но она любила папу. А кого же ещё любить?

Теперь уже почти все глаза были обращены к ней. Маленькая принцесса прочла в них жалость, нехорошую, обидную. Она оглядела своё истрёпанное до потери цвета пальтишко, пыльные ботинки с ободранными носами и отчего – то стало так неловко и так горько. Нет же, это не правда! Это злая фея её заколдовала! А она не такая, она красивая и всеми любимая, она всё равно принцесса! И пусть все это знают! И пусть они, пусть, пусть… В глазах защипало, стало горячо. Принцесса сжала губы и вскинула голову, чтобы не пролить свою обиду.

В последней отчаянной попытке привлечь внимание родителя, девочка залезла на сиденье, спрыгнула, снова залезла, крутя и ни на секунду не отпуская папин палец, грозя и вовсе оторвать его:

– Па-а-а-п, а па-а-а-а-п…

– Ну чё?..

Наконец-то! Он посмотрел на неё, он наклонился к ней!

– Чё те?

Принцесса вытянулась, насколько смогла, окинула автобусный зрительный зал победным взглядом и с выражением утомленной бесконечным навязчивым вниманием любимицы томно сказала:

– Ой, пап, отстань! А то ща как въеду в харю!..

– Ирк,.. – мужчина напрягся, собрал лоб в гармошку, потом глянул на дочь и, просияв тихой радостью, ласково добавил, – Отвжсь!

 

Людмила Логинова (Казарян)

* * *

Человеку с лёгким прибабахом

Тяжело живётся в этом мире

Он подвержен непонятным страхам

Движется с опаской по квартире

За порталы принимает лужи

И не верит, что кому-то нужен

 

Видит он картину мирозданья

Полностью лишённой постоянства

В ней непостижимые созданья

Населяют дикие пространства

Незнакомо собственное имя

И созвездья кажутся чужими

 

И бредёт он, оглушенный страхом,

Потихоньку по планете круглой

Где не видно смысла и порядка

Но порой цвета, слова и звуки

Что-то близкое напоминают

Только от этого очень сильно кружится голова  

 

* * *

Мой ангел, устали мои глаза

Не различают подробностей

Только большие объёмы клубятся

Целые числа

На картинах стали невидимы кракелюры

Да и фигуры да и цвета перемешались

Мой ангел, мне говорят

Что света не будет

Что не будет воды

И тёмный воздух сгустится

Что ночь наступит

 

* * *

может мы как те жабы

у которых в засуху

головастики жрут своих братьев

пойдут дожди

забурлят водоёмы

и кровожадное поколение

сменится травоядным?

 

Ольга Логош

* * *

Взгляды камня прошивают 

окрестность

 

ты свернулся в клубок                     

поворачиваешься на бок            

притворяешься

                                                        что не слышишь

 

 

Ты ли

делился  водой

огнём делился?

 

Помнишь

         цветную глину?

 

Дороги в каплях                          

двоятся                                                     расфокусируются

сбегаются со всех концов Ойкумены

 

 

…Вот и

снарядили Корабль Ирландии        

– тебя оставим покуда                             здесь – на взморье ­           

                                                            в обличье тюленя!

 

Ольга Макеева

Точка бифуркации

 

Инесса Арманд целует Владимира Ильича.

Тело ее упруго и кровь ее горяча.

Тонкие губы дрожат

от революцьонной нежности.

Ильич покоряется неизбежности.

Она говорит ему:

Mon ami, all we need is love,

и всемирная революция –

в этом ты совершенно прав,

но сначала любовь:

эта ночь, как Сара Бернар, щедра…

а революцией мы займемся с утра.

 

И Владимир Ильич кивает –

но вяло, без огонька,

на него нападает некое подобие столбняка

и, как мелкие бесы,

дурацкие фразы в застывшем мозгу гудят:

донна Роза, я старый солдат.

шаг вперед, два шага назад.

Ильич отворачивается к окну.

за окном – пресловутая Belle Epoque

и весенний Париж.

О, боже, как же он одинок!

Предводитель, учитель, вождь

рабоче-крестьянских масс,

как он взмучен и жалок сейчас.

 

Он глядит и глядит в окно –

лысый, потный, глазенки узкие,

он молчит,

и Надежда

ах-боже-ж-ты-мой-константиновна-крупская,

боевая подруга, верный товарищ,

коровища в толстых чулках,

набухает скупыми слезами

в серых его зрачках.

А она говорит:

Вольдемар,

посмотри, этот поезд в огне,

но давай позабудем хотя бы на время

о долге и о цене,

потому что весна на исходе,

потому что я так хочу,

а эти бесы твои – да гони ты их…

к Федормихалычу.

 

И тогда, забыв обо всем,

Вольдемар-Ульянов-Ильич,

обнимает Инессу Арманд,

как цемент – кирпич,

обволакивает,

стекает в ее бесстыжую шепотню.

Броненосец в потемках сбрасывает броню.

Je t’aime – выдыхает он –

Je t’adore, Je suis fou de toi,

я не знаю, кто виноват –

но знаю, как дважды два,

что нам делать:

соединяться.

Еще и еще.

Пролетарии категорически ни при чем.

 

Утром они отправятся

на Гар Монпарнасс или Гар де Лион,

и уедут куда-то на юг.

Куда – не важно.

Она и он.

Колесо истории крякнет, чавкнет, застопорится — но потом

все же покатится дальше –

правда, немного иным путем.

И не будет ни штурма Зимнего,

ни Авроры, ни броневика,

пьяная матросня разбредется

по питерским кабакам,

буржуазная революция

победит в отдельно взятой стране,

пока они кувыркаются

на измочаленной простыне.

 

Смешно сослагать историю –

она не знает частицы «бы».

Нелепо для этой, отдельно взятой,

иной измышлять судьбы.

Нельзя, извините май френч, налепить марципанчиков из говна,

но можно, пожалуй, налить вина

и, покуда луна,

вглядываться в далекий,

утонувший в крови времен

бель-эпошный Париж,

где шумят каштаны и стонет аккордеон,

где Инесса Арманд,

трепеща и что-то нежное лепеча,

недостаточно горячо

целовала Владимира Ильича.

 

Наталья Мери

Mама

 

Земная мама моя!

В твоем чреве зреет зерно,

ты питаешь его своей плотью, своей кровью .

Из тела твоего растет тело мое,

из волос твоих растут волосы мои,

из соков твоих текут слезы мои.

Я несу чашу, переданную тобой от твоей матери и праматери,

Живоносный источник мой!

В этой чаше вся жизнь, вся радость, вся боль.

Каждому суждено испить ее.

 

Мать, Материя!

Все создающая и всепоглощающая!

Подобна солнцу всесогревающая любовь твоя.

От  нее прорастает трава, жизненной силой наливаются почки,

бутон цветка взрыется золотистым шариком.

 

Подобен грому гнев твой!

Прогремит под вспышками молний

и прольется благодатным дождем.

Его каплям подобны слезы твои.

Они проникают глубоко, до самого сердца земли, унося печаль.

 

Малая медведица просигналит  большой Медведице: – Мама!

Звезды зажгутся еще ярче и сложатся в заветное слово – Майтрея…*

 

*Майтрея – «Владыка, наречённый Состраданием», грядущий Учитель человечества, Бодхисаттва и Будда нового мира – эпохи Сатья-юги.

 

Улья Нова

Зеленая рецензия

 

книга содержит поле брани

мираж – три тысячи экземпляров

прокомпостируй страницы в последнем вагоне

кондуктору предъяви выходные огни и агонии

 

каждому третьему слову

верить/проверить/проветрить/вытравить

в каждой главе ветер и вереск/тетерев, терем и треск

 

автор, скрывающий девственность

между страниц недосказанность

между строк мертвенность

несоразмерность, тленность, нетрезвость

одним словом, роман

 

роман околения

роман озверения

озеленение в опасности

ветви теперь в переплете

ради того, кто говорлив

липы, березы и вязы

сосны и ели спилили

мир оголив

 

Манки

Так забудешь на ровном месте, кто ты есть.

Вот беда. Сразу раскис, раскрылетился.

А как вспомнить-то обратно себя?

Это надо было предвидеть

и заранее манки для памяти заготовить.

По углам, на укромные полочки

разложить милые сердцу вещички.

И слова волшебные, в которых ты весь,

выраженьица, с наживкой на крючке,

в блокнотики, в книжицы записать.

Соберешь их потом, глядь,

ухватил чего-то, вспомнил себя.

Ну, конечно, не всего,

а себя-на-определенный-момент.

И то ладно.

 

Навигатор

Навигатор,

голосом школьной подруги:

«Ты мотаешь круги

по округе.

Твой маршрут кольцевой,

бесконечный.

И ведь кто-то беспечный

так же кружит –

по встречной».

 

Навигатор,

голосом тети Оли:

«За мостом налево

стелется чисто поле.

А вот ехать доколе

с фигой в кармане?

Ну да без знаков на воле

снова судьбу обманем».

 

Навигатор,

голосом бабушки Нади:

«Ну, куда ты летишь,

на ночь глядя!

Через триста метров

потеряешь себя

у заправки.

А какой-то Петров

подберет и присвоит –

без печати,

без справки».

 

Навигатор,

голосом из рекламы:

«Вдоль дороги той

брошено много хлама.

Над дорогой той

слышится много треска.

И в конце той дороги

нет ни дома, ни храма.

А большой магазин Adidas

в подлеске».

 

 

Анна Орлицкая

* * *

от западного побережья до восточного

простерлась моя мечта

тону в ее перегретой морской воде

сквозь соль и солнце едва различаю тебя

наглотавшись зелёной влаги

всплываю

сердце стучит

тяжёлый вечерний сон прибивает к земле

 

с берега, где жизнь от мечты отличает

всего одна буква

до другого, где мечтая о тебе

я уже с тобой

протянулись незримые сети

ловят нас как рыб

не отпускают

друг к другу

 

дрогнет ли рука, пытаясь перечеркнуть

букву

горизонтальной линией

наших жизней

на время совпавших

на глубине?

 

* * *

когда мы засыпаем порознь

в декорациях чужого прошлого

что значит для меня

ser tu novie

придумывать для тебя новые слова

на существующих и вымышленных

отменять неугодные категории

искать грамматику поэзии

плавать по волнам

слишком теплого средиземного

интуитивно понятной речи

заокеанских лиан

твоих рук на моем теле

 

 

Элвис Герра (пер. Анны Орлицкой)

Есть Бог

Есть Бог, который не злится,

когда я плохо себя веду,

не наказывает,

когда влюбляюсь в очередного мужчину,

Бог, который, когда я выхожу на улицу,

дает мне сил идти

на пятнадцатисантиметровых каблуках.

Есть Бог, который не гневается,

когда я занимаюсь любовью в общественном туалете,

который следует за мной повсюду

и не смеется, видя, что я выгляжу женственно,

щедрый Бог, сделавший меня красивой,

чтобы у меня никогда не переводились любовники,

добрый Бог, который изобрел блестки

и рассыпает их по моему лицу,

когда я танцую или иду на митинг,

Бог, который любит меня, женоподобную

обманщицу, воровку и

кровопийцу.

Есть Бог, который не разделяет

черных овец и овец-потаскух,

и это отлично, ведь я – и то и другое,

который осмеливается танцевать

под гимн утренней звезде,

изобрел поцелуи вчетвером

и виртуозно чинит презервативы,

изобретательный Бог,

который научил меня танцевать вог,

подарил мне улыбку,

перед которой не устоит ни один мужлан,

Бог, который умеет читать рэп

и которому не составляет труда сказать,

что развратники тоже войдут в его царство.

Есть Бог, который научил меня

красить ногти

и вырезать орнаменты из бумаги,

который дарил мне тюльпаны

и слепил меня из глины,

чтобы ни одна рука не лишила меня девственности.

Есть Бог, который сделал меня бумажной,

выдуманной фантазеркой,

окрестил меня

и дал возможность сменить имя,

который не говорит мне, что я заболела,

когда видит, что похудела,

и не смеется, когда видит, что располнела

или покрылась шрамами.

Есть такой Бог,

но ни один из вас

не готов к этому разговору.

 

 

Юлия Подлубнова

* * *

Стоит закрыть глаза ‒

молодая Цветаева в гриме Наполеона…

 

нет,

самый точный наводчик *зова,

прошитый новогодним дождем;

 

перочинный муж

или елочный ёж

(лучше перезакрыть);

 

и обязательно тот,

кто несет медвежье ухо ‒

на него не наступишь ‒

 

šajos Baltijas platuma grādos.[1]

 

Господи, ты моя

традесканция без конца,

тонкий шар из стекла ‒

все умерли,

кто его делал.

 

Ты моя беззаботная

память

о мире,

забытом
ластозавром

войны.

 

Обворованный кабель

в море качается раз.

 

Открывая глаза:

фейерверк отменен,

только музыка ‒ зыка нам.

 

[1] в этих балтийских широтах (лат.).

 

* * *

То им бегство в болезнь,

то дойные могилы,

то

кругосветные паспорта

(то есть ничего).

 

И балтийская серия:

непременно проступят

ветки,

словно засохшие вены.

 

Пролетит ворона,

как та еще

черная рука.

 

И останется выбрать цвет ‒

никакой ‒

и отсутствие ‒ первый шаг ‒

ни к чему.

 

Вот и раненный в голову мак

не расскажет, как дальше жить.

 

* * * 

Эта нежность ‒

начинается с не.

 

Эта речка

не превратится в вечку.

 

Парк состоит из слов и движений,

слов и движений,

движений и слов,

 

пока тени идут

за бессмертным

укладчиком плитки.

 

 

Ян Пробштейн

* * *

уезжали или бежали

и куда бы они не пришли

с собой тащили старый сундук

полный воспоминаний

о том чего не случилось

 

отступали и вновь наступали

на старые справные грабли

отсыпались и вновь засыпали

пережить надеясь кошмар

 

а он врывался кинохроникой

прикидывался беспризорником

а он наяривал гармоникой

а он взрывался беспилотником

орешником или кинжалом

 

* * *

Мы теряем зубы, волосы, близких.

Взгляд упирается в потолок, не то чтобы низкий,

но лишенный объема, полета, высот —

лежишь в прострации вне пространства,

заполняя воспоминаньями соты пустот,

очищая их от налета обыденности и окаянства,

жизнь прокручивается в мозгу кинолентой,

распадаясь на части, дробясь на фрагменты,

 

которые невозможно смонтировать, соединить

будто порвана ткань, сухожилие, нить,

ни пришить по живому, ни отрезать — не склеишь,

то лежишь, как тюфяк, то грустишь, то шалеешь,

стоп-кадр за стоп-кадром, и музыка рядом,

и память-диктор что-то бубнит за кадром. 

 

 

Алёша Прокопьев

голос Эвридика

…го(ло)дом раньше го(ло)дом позже

а хочется человеком попробовать

и в ряды этих туч страшных встать

птицу уча избегать и луча и калитки

страшно подумать захлопнется клетка в груди

иль вдруг покажется снова

и можно ль её научить

соль на ресницах носить

берег речной посолить чтобы

морем родным чтобы пахло

чтобы из волн появилась

но не появится как ни проси

иль вдруг когда ты не просишь

не попадая

в самый неловкий рукав…

фрагменты

…и в этой дословесной сини

на этом оборотном дне

в весне не весящей в не-сне

ни грамма в снежной синеве

в невыносимой сердцевине

осины осени в огне

в отвесной несносимой и не-

вносимой в синем нежном не…

где нет ни дна ни неба в стыни

один безвременник но вне

озимой родины в чужбине

 

лови своих в сердечном пне

разрезанном посередине… 

 

подражания
Arnika, Augentrost

шапко-закидательская арника

исцеляющая глаз очанка

в жилах останавливая кровь3

тайно ищут под землъй друг друга

не во сне не в переносе смысла

а наглядно если б было видно

но не видно темнота безглядна3

и касаются друг друга пальцы

пругими подушечками пальцев

 

ягодка

 

ко

 

ягодке

 

прильнувши

безоглядно трогают друг друга

обоюдоострое в-лишение

тьма безглядна

но у них глаза

как у пчъл на каждом ноготочке

вы-то и не знали

сколько лет

вам во все глаза о том глядели

проносясь на скрытной электричке

промелькнув на кратном полустанке

пядь земли и ту не удержать

 

и во тьме сцепившись вдаль глазами

в переносном смысле переносят

два и пять и два и пять
опять

как бывает и

как не бывает

дни и ночи

не в глазу слеза

как целительно

как ненаглядно

о подземный жар

кровосмешение 

 

ex machina

дала по тормозам

но куда глаза деть что за

дроздобород за каждым углом

да-поворот за каждым нет-поворотом

как бы не слиться с рекой

река

ты

моя

не-рука

поток не сули покой

пошевели ногой

 

я уже Уже: я-ты

ты это я-и-я

 

чтоб от такой тесноты

не сойти с единицы

зенки эсминцы ресницы

молнии нет зарницы

с пальчиком псссст на губах

с мальчиком пёсиком ах

девочкой стонкой на шаре

страх заставляющий спать

внутри границы

 

всё это были глаза

а теперь бойницы глазницы

спицы ресницы

снаружи

 

Я же всё Уже и Уже

 

спицы ресницы внутри

я-и-я это три?

 

Анна Серебро

* * *

Здравствуй, бессонница, долго не виделись.

Осень покрыла Европу всю листьями,

Вечером ветрено, вечером холодно,

Где-то разносят опять город бомбами,

И непонятно, когда это кончится.

Я забегаю в пекарню за пончиком,

После билеты смотрю в Барселону,

Франция – в мае, и, может быть, Лондон,

Снова свидание, дальше – к психологу,

И по врачам — терапевт, стоматологи…

Нет, мне не стыдно. Осталось немного

Всем нам – Европе, планете и богу,

Если он вдруг существует, что вряд ли.

Я всё бегу и бегу без оглядки.

Жить тороплюсь и пока успеваю.

Лишь бы не точка, а вновь запятая.

Целей не ставлю – дожить бы до завтра.

Жаль, у нас нету кнопки рестарта.

Значимым сделать пытаюсь хоть что-то.

Я защищаюсь на автопилоте

От новостей об убийствах, бомбежках,

В шерсть зарываюсь пушистую кошки.

Ночью мне страшно и так одиноко…

Утром рисую лицо на работу,

Чтобы упрятать за маской счастливой

Труп, потонувший в бездонном заливе

Боли, бессилия и сумасшествия.

Снова пишу про какое-то шествие,

Митинги, взрывы, потуги политиков,

Ценные мысли диванного критика.

Думаю вскрыться, ведь это не кончится…

Но вместо этого – снова за пончиком.

 

 

Павел Соловьёв

Полжизни тому назад

 

Вылезаешь через окошко на черепичную крышу,

На ярчайший солнечный свет из чердачного подземелья,

И мгновенно вокруг щебетанье птиц, которого раньше не слышал,

Стрекотанье кузнечиков громче, чем шум ста водяных мельниц.

Ты лежишь на ребристой прожаренной терракоте,

Рядом жмурится котик.

 

Там, внизу, на земле бьют о стенку мячом друзья,

(Ужин, мультики, в спальне свет выключается ровно в девять)

А вокруг тебя провода, антенны, верёвки для сушки белья,

И ещё целый месяц можно на крыше лежать, ничего не делать, –

Лету нет предела, твоя голова звеняще пуста

До тридцатого ав-гус-та.

 

Тридцать первое же – словно день на границе миров:

Мама гладит твою рубашку, ты собираешь рюкзак;

Ты ещё предвкушаешь встречи, хоть всего-то неделя и будь здоров,

Не хочу, не пойду, надоело, на мокром месте глаза.

Этот день делит год на две очень неравные части:

«Должен» – дольше, чем «счастье».

 

Но пока бесконечно солнце и на остриях лучей

Трепыхаются, словно рыбы, наколотые минуты,

Мы с котом их снимаем, одну за одной, и бросаем в ручей,

Отпускаем на волю: ленто, ад либитум, состенуто.

 

и прозрачна даль, и ясны мои глаза

полжизни тому назад

 

Так бывает

Так бывает: побудка, впрыгиваешь в сапоги

и бежишь, пригибаясь, кричишь в темноту «ура»,

ведь тебе сказали, что там, впереди, враги,

ты бежишь, в голове тамтамы, в груди дыра,

ветер свищет навстречу, в лицо и чуть-чуть насквозь,

а в ушах отголоски взрывов, топот и мат,

просыпаешься с криком, откуда и что взялось,

боже, боже, ну какой из меня солдат?

 

Так бывает: идёшь на кухню и ставишь чай,

продирая глаза, не проснувшись, делаешь бутерброд,

в голове тамтамы с ночи ещё стучат,

чистишь зубы; лифт, светофор, переход, метро,

забегаешь в офис, включаешь, ныряешь в сеть,

почта-таски-баги, на митинг, на бизнес-ланч,

боже, боже, если ты всё-таки есть…

нет ответа, no route to host, досадно,

хоть плачь.

 

Так бывает: мальчишка в шортах на берегу,

босиком, по щиколотку в воде,

а на берег неспешно волна за волной бегут,

треск кузнечика, пчёлы жужжат в резеде,

до земли водопадом зелёным ветви ракит,

по воде круги, и птицы до хрипоты.

 

Мальчик пускает блины-восьмушки по глади реки,

мальчик счастлив.

А ты?

 

На спине кита

Мой разноцветный город стоит на спине кита.

В маленьких тихих двориках – тень от его хвоста,

А на базарной площади – гомон и суета.

 

В городе бьют фонтаны солёной морской водой,

Зеркало дна прозрачное выложено слюдой.

Рядом – торговцы всяческой мелочью-ерундой.

 

Ратуша, рынок, площадь с платанами по краям.

Вместо брусчатки – серая с проседью чешуя.

Вдаль убегает нитка, трамвайная колея.

 

В парке – кофейня: столики, кофе, безе, ирис.

Листьями ламинарии в кронах играет бриз.

Стайки летучих рыбок, чуть слышимый рыбий свист.

 

Плавно плывёт по морю кит, дует в китовый ус,

А на спине фонтаны и лавочки, прочий груз,

Только неведом жителям странный китовый курс.

 

Мимо плывут Аквариус, Рыбы и Эридан,

Мерно ведут алхимики счёт световым годам,

Мирно дрейфуя в небе, мой город плывёт туда,

 

Где города на спинах другие несут киты,

Где, на окраине стоя, ты глядишь с высоты…

На середине неба мы встретимся –

я и ты.

 

 

Ольга Титова

* * *

Я снова жду осенних холодов,
мне кажется, они уже подули.
И осень начинается в июле
внезапным увяданием садов.

А. Макаревич

 

Дружок, не выворачивай карманов,

пойми же, нас как следует надули.

Здесь лето начинается в Иванов,

а осень продолжается в июле.

 

Здесь каждый день считаем мы потери,

а кое-кто не может слышать песни.

Но поутру проснёмся – и поверим,

что не случалось праздника чудесней.

 

И вот теперь ты, верно, понимаешь,

что вовремя жениться на еврейке –

не худший выход: хоть не испугает

в её краях ночёвка на скамейке.

 

Но лишь тогда, к отчаянью приблизясь

(наняться, что ли, по утрам на почту?),

мы плохо пишем, мы впадаем в кризис,

но почва остаётся здесь, но почва…

 

I.D., O.L.

Дерзость жить дальше

и смелость радоваться,

когда близкий ушёл,

ездить в путешествия,

пить водку под селёдку,

но ведь не спиться,

гладить кота,

радоваться приезду взрослого сына,

но отпустить потом

по его серьёзным делам;

 

ходить на концерты и в театры,

наслаждаться отдыхом в спа,

любоваться первыми цветами,

бросать палочку собаке,

гулять в чудных ландшафтах,

трудиться в монастыре,

но не быть монахиней,

поминать покойного,

только не умирать вместе с ним –

это не легкомыслие,

это и есть

настоящее мужество

того, кто, взглянув за край бытия,

остался жить.

 

 

Игорь Улангин

* * *

Естество зарифмовано,

словно заветные уста.

Трепет сквозь резонанс

фильтры совмещений,

эмиграция неопределенности

арифметика мглы,

словно верлибр

Наступившей тьмы

 

прорези ветра,

тень лет сорока,

Однажды остальное

ЦветА далекА

палитра времени

эмиграция отражений

любопытство в мезозой

Руководство впечатлений

Саблезубый случай

Информация проста

Счётчики всхлипов

датчики нытья

Финансы необходимости,

Бюджеты действительности

Резонансы отношений

гаджеты для свиданий

Физиономия ощущений

 

 

Олег Фельдман

НЕМОСКВА

хорошо танцуют мальчики

хорошо танцуют девочки

вниз от вколотых заколочек

к лифчикам гарцуют пальчики

за спиною златоглавая

в вольной песне самодельная

и всегда самодовольная

и себе самодержавная

 

 

ну какая ж ты раздольная

и какая ж ты раздельная

замечаешь очень пристально

отпечатки лиц невольные

делишь всех на ноль и нацело

столько их уже нацапала

земляничная и мглистая

но кристально очень чистая

 

а потом все те же пальчики

на курок ложатся дельненько

доживём до понедельника

ну а дальше как получится

и уже не факт до пятницы

кто пойдет в прицелы пялится

не увидит там заглавную

в куполах разноименную

раза три краснознаменную

никогда не безымянную

со слезой не разведенную

 

что увидят вспомнят заново

вероятно даже сызнова                           

про указы безотказные 

про проказу что не чешется

но сама собою тешится                                                 

для пославших не сомнительно

для застрявших утомительно

хорошо танцуют девочки

и не все ещё без мальчиков

 

 

П.И.Филимонов

GAUMONT3

 

как тревожно прекрасна молодая жюльетт бинош

хоть в кармане её и кампари хоть в спине например у ней нож

я исследую циклы достраиваю Занаду

даже если пытать меня не скажу что имею в виду

как прекрасно тревожна молодая софи марсо

хоть в карманах её и просо хоть в крови не одно колесо

я стреляю дуплетом я сажусь на своих мертвецов

у них золото вместо спермы они все на одно лицо

как безумно прекрасна молодая катрин денёв

вот уж ночка так ночка и вот уж денёк так денёк

ты за мной не записывай попробуй справляться сам

с каждой ветки по яблоку тогда потечёт по усам

как прекрасно безумна эммануэль беар

её лёд как вода а вода у неё как пар

я нескоро закончу я только что стартовал

даже ежели в сердце дырка не я её рисовал

пятой в этом ряду ну хотя бы кароль буке

потому что пять полушарий и пять ногтей на руке

потому что когда затихнут боевые органы сна

мы сольёмся с тобой в ту комнату где банально врачи и весна

ах как же мы обсчиталися и цифрами и лапшой

вот тромб оторвётся маленький и пофиг что ты большой

и как же волшебно трепетна любая леа сейду

(как и крошка енот как и тот кто опять же сидит в пруду)

 

природа вещей

у ангелов красивые лодыжки которых

они немного стесняются и стремятся спрятать под белыми балахонами хотя

белые балахоны это следствие аберрации человеческих

представлений о моде на самом деле

ангелы ходят в разном и неотличимы от

людей пока ты не попытаешься до них

дотронуться потому что дотронуться до них

нельзя и любая попытка схватить

ангела за жопу чревата потерей

равновесия и падением в грязь туманную

грязь так что смотрим на лодыжки не

теряем бдительности

 

финиковая пальма

мастера психологической прозы стареют и превращаются в грязновато-зелёную

жижу без особого вкуса и запаха их бешеные оргазмы и любимые удобнейшие

кроссовки купленные из упрямства остаются двумя нежирнымм строками в

монографии о литературе предвоенной

эры где-то был что-то делал

исполнители уанхитвандеров какого-то

периода ходят уже в турецких

кожаных штанах из которых

топорщатся выпирают уже исключительно

горизонтальные мелодии всё-таки любое

делание будь то детей или искусства (слышите этот глумливый голос – искусства) доступно

только до определённого момента пока ещё

возможно съесть этот волшебный

гриб волшебный финик увеличивающий

стамину засейвиться нажать анду

вырубить комп сжечь порубить в пизду

сколько там говорите, тридцать, азовское

море плещется у ног а теперь

танцы наконец-то танцы

 

 

Елена Филиппова

северный ветер

тени с подветренной стороны площади

каменным ухом развернутой к небу с

падающими самолетами

вот они замерли в мокром воздухе как рыбки или

стрекозы слюдяные крылышки ломкие

фюзеляжи циферки черные загнутые хвосты

все это знаешь ли неважно

важна лишь ты

но ты важна лишь до северного ветра

сдувающего все как лебяжий пух

из твоей курточки как зонтики одуванчиков

в каменное ухо локатором направленное на юг

в тот воздушный локус с пронзительной синевою

в тот очаг бездействия в огромный небесный глаз

где эта картинка собственно и существует

пока ее ты видишь которую сдует

порыв ледяного ветра

вот сейчас розовая помада на зеркале

плюшевый котенок книжка с большими

буквами бутылочка с молоком синий

экран ноутбука переписка в мессенджере

кого-то с кем-то запись последняя

я тебя люблю смайлик с сердечком

осталась без ответа

кажется лето листва еще зелена

пятнышки света рябь на воде носики

кленов вращаются пропеллерами вкручиваясь в

вязкую глубину вниз в тени вечера

кто-то кому-то в мессенджере я в тебе тону

пропеллеры больше не двигаются они уже на земле

мертвые маленькие бумеранги

фигурками из бумаги оригами кажутся

самолеты в небе или на дне сразу не

разберешь где вода где небо это не

принципиально они упали пока мы

описывали детали хотя говорят в них деталях

скрывается дьявол ночью свернувшись

под одеялом ты будешь думать что это

кошмарный сон что это просто новости узнаешь

днем

 

считалочка

черным псам не нравится чернило ночи

у них острые уши настороже языки ярко

красные вываливаются из пасти псы

рычат припадают на лапы их глаза

золотые поворачиваются в орбитах

псы выходят из темноты

кто-то там в темноте

считает до хрипоты

раз два три беги или умри

четыре пять шесть никто не выживет здесь

семь восемь девять свирепы звери из бездны

единица ноль страх во рту как соль

соль в глазах как смерть

смерть черна как шерсть

ату

 

отражения 

я боюсь заглядывать им в глаза

в них как в эмалированных тазах

или мисках отполированных до дыр

пустота отражающая окоем как зеркало

пустота там внутри та же самая что снаружи

это и вызывает ужас

ты глядишь им в глаза

и видишь в них себя

так неловко что вдруг одергиваешь куртку

приглаживаешь волосы

и твое отраженье крохотное как комар

волосы приглаживает

одергивает куртку

а глаза куда смотришь не выражают ничего

ни любви ни ненависти ни малейшего интереса

ровный блеск так блестит столовое серебро

на рождественском ужине

или вода в пруду

а еще так блестят линзы старых очков

в куче мусора

пока их не раздавит прессом

 

 

Фрідріх Чернишов

* * *

моя українська пізда

рецептурна лірика

віденська травка

берлінський кокс

відправлений до львова риталін

у баночці вітамінного комплексу шкіра-волосся-нігті

проїзд без квитка

зачинені на ніч парки

моє транс*тіло

голод вранці і сон

замість голоду

я пам’ятаю як вперше трахнувся

мастектомію

пам’ятаю кесарів розтин

післяопераційний мінськ

післяопераційний вільнюс

мій дім

мій дім – донецьк 1.0

кальміуські верби

мій дім

мій дім – Київ 2.0

вуличний амфетамін,

менструація у чоловічому туалеті

 

* * *

стіни в синцях від убитих комах

цього місяця я знайшов гніздо молі

у своїх канцелярських принаддях

кількасот черв’яків

серед зошитів ручок лего

з сувенірної крамнички

віденського цвинтаря

запертої мови

забутих малюнків

чужої поезії

кожний таїв у собі

секретний чвяк

 

чвяк-чвяк-чвяк лунало

поміж моїх пальців

коли я розтирав черв’яків

стримуючи відразу й нудоту

гортав зошити передивляючись

кожну сторінку

 

хто я

один з них що вгризається

у європейське яблуко

таїть у собі

секретний квір

 

квір-квір-квір

sagt Wien

вдягаючи чорні

латексні рукавички

і зовсім не стримує

ані ворожості

ані відрази

 

я комаха

придушений жук

що повзе заважкий

для прозорих роз’ятрених крил

 

гниле яблуко

у лівому підребер’ї

б’ється квір-квір-квір

вгризається в ребра

 

залишки рідних мов

ніби синці

за веселковими

фіранками окулярів

 

* * *

в моєму роті

язик комахи

занурений в уяву

бульбашок слини

 

я – після-рух

їх прозорого клацання

 

тиша кожної ночі

вилазить з-за лівого вуха

борсаючись у подушках і волоссі

 

коли

я один

із-під вій

вилітають прозорі

кажанчики

 

й ти

що б ти казав мій любий

Габріелю

хлопець років 27

у занадто великому светрі

з написом 4о

на рожевому трикутнику

 

* * *

якби моє ім’я

було кімнатою
у кінці коридору
якби моє серце

було пральною машиною
(воно б працювало
тільки вночі)
якби стать була кольором
я би був тим, що зникає

якщо ти читаєш це
ти вже всередині мене

 

 

Сергей Шабуцкий

* * *

И тогда, застрявши среди коней,

Я себе запретила мечтать о ней.

Остановишь какого-нибудь коня –

И ня.

 

И тогда, качаясь внутри коня,

Я еще не знал, что война фигня.

Нет, я думал, стукаясь о броню,

Про ню.

 

И тогда мы сделали ход конем

И себе запретили мечтать о нем.

Если вы решили, что о коне, 

То не.

 

* * *

Самота

И не легче, что лето

Рыбы пляшут

Бо бавовна is high

Твой папа – бич

Твоя мама не Гудвин

Но ты, метр-с-кепкой,

Не вмирай

Одного ранку

Да хоть бы днем, хоть бы ночью – 

В хорошем смысле

You’re gonna take to the sky

А до тех пор 

Мы тебя тут прикроем

Такі кумедні

Мамай и папай

 

 

Игорь Шестаков

В плену у симпатяг

 

А что там за плечами?

Бытовушка.

А что там с памятью?

Да временем примята.

Мы дружим с палачами,

Потому что

В быту они милейшие ребята.

 

Они улыбчивы и не стреляли сами,

Не жгли, не грабили, а лишь стояли возле.

Мы дважды в жизни дружим с подлецами:

Полжизни – до, ещё полжизни – после.

 

Бедой не разольёшь, пока она чужая,               

И я прошу, дай бог не расплескать вину —      

Чтоб, оставаясь или уезжая,

Мне не застрять у симпатяг в плену.          

 

Трусы из ситца

Что после нас останется?

Враньё.

Где были стансы –

Там хуё-моё.

Где были станции –

Там пляска мертвецов.

И нет люстрации.

И снова гной в лицо.

И кровь на пальцах.

И дерьмо на датах.

Не просыпайся! –

Жить в легендах бородатых,

Да путаться впотьмах

Под мухой хмеля             

Всё в тех же рукавах

Смирительной шинели –

Ты этого не заслужил,

Мой друг.   

В державной лжи

Ты чувствовал испуг,

И понимал всегда: власть мочит,

Ибо ссытся.

Знакомый почерк –

Как трусы из ситца.

Советские семейные

В горох.

 

Построить не сумели – ни

столицу,

Ни новый мир в стране.

Он, не родившись, сдох.               

Горлатная горит. Сундук свобод пылится –      

разгромленный, пустой.

Отравлены смутьяны и пророки.          

И век мой, строки превращая в сроки,

Наотмашь спекулирует звездой         

(на этот раз уже не шестикрылой).   

И кто-то тычет, тычет волчьим рылом       

В лицо моё.

И лозунгом смердит.

Алкаш в углу блюёт.

За другом друг следит.

А в очереди за телемощами

хозяйки вдохновляются речами:    

Им о «святой войне» витийствуют бандит,

эксперт-капрал больной и пэтэушник. 

 

Кто долго запрягает – тех вожжами 

История голубит на конюшне.

Запорет насмерть? Или даст последний шанс?

– Мне скучно, бес.

– Что делать, Фауст! Скучно –

Бери шинель и прыгай в дилижанс.

 

 

Леонид Яковлев

* * *

отважившиеся на три прыжка

к балконной двери на балкон и вниз слегка

вдруг обнаруживают выросшие крылья

но спрятать их спешат

чтоб не убили приняв за дрон ворону мотылька

и вмиг возносятся воскреснув

мир

пока

 

* * *

истоки неподдельного тепла внутри планеты

вечности остатки сгорят без дыма без огня дотла

похолодает

скажет всё в порядке нам бог

сжигая чертежи в камине

но буквы вспыхнут обо всём расскажут

мы двинемся колонной по неглинной

на трубной площади дознаемся о краже

 

* * *

всё задрало меня уходи

не одна же галактика в мире

их же много не две не четыре

даже бог слышал я не один или нету вообще

так чего же всё стою и смотрю тебе вслед

просто звёзды твои не похожи ни на что

чего нет того нет

 

 

Ольга Агур

Х   Х   Х

бухает и грохочет пока еще далеко

надо сходить хоть в супер кончилось молоко

хлеба дня на два хватит с овощами не шибко

не выходи из комнаты не совершай ошибку

где то за пять ли десять кромсают землю и хорошо

если только ее а не людей не дома не шов

между вчера и завтра между тобой и всеми

кто здесь быть не умеет кто отмеряет время

плачет конец эпохе ищет дверь в никуда

смотрит за новостями как за семьей звезда

издалека и сверху не прерывая взгляда

если проект удался досада или награда

то ли оно другое здесь за моим окном

здесь поглощает воздух то что казалось сном

съеживается пространство и сбегается в точку

вот оно цело вот оно по кусочку

 

 

 

Как вести себя во время обстрелов

 

…и когда начинается обстрел

который день

которую ночь

душа отправляется в путешествие

в пространстве или во времени

или и то и другое

или в миры вне пространства-времени

глотает воздух всем существом

расправляет сложенное внутри

празднует свободу

ее здесь нет

только ниточка книзу

паутинка струйка медовая

не покидает

а тело

движется куском дерева

безумным буратино

руки-ноги-шарниры

вот-вот-упадет

развалится

сердце разок стукнет

и перестанет

сколько можно

в конце концов

а я

в уголке меж царапающих

полуметровых стен

это мне повезло

вверх на решетку воздуха

вниз на решетку стока

который день

которую ночь

держу обоих

держусь за каждого.

 

 

Х   Х   Х

обещали цунами

вот оно с нами

не поднялось не обрушилось море

ничего кроме горя

не только потери этих детей

но и всех остальных смертей

всех женщин с отчужденным нутром

всех не вернувшихся в свой дом

разбитых хромых кричащих во сне

все это во мне

никого проклинать никого ненавидеть

но не развидеть

слезы на дне как вода в колодце

воздуха не остается

дыши говорю дыши

смотри на поток машин

на гору в снегу чужую свою

на этих людей что не узнают

друзей под флагом невинности

не пытаясь его нести

и ты среди них пока жива

не просто слова.

 

 

 

Рождество в Хануку, 2024

 

несмотря ни на что Ты рождаешься каждый год

когда свет хоть на миг разгоняет тьму

и теперь никто из нас не просто живет

а внутри его тайна неведомая самому

рыбья чешуйка щекочущая гортань

мелкий камешек царапающий ступню

звук обжегший небо в такую рань

в черноту декабря в обещанную резню

не спасти младенца в этой стране не сметь

приносить его в жизнь спасать его ли других

с неба падает смерть растворяется в сердце смерть

отпусти его дай ему наконец стать одним из них

не мешать никому не искушать собой

перестать являть себя через боль и грязь

перестать являть себя через грязь и боль

перестать быть одним из нас

в этой стране Ты рождаешься вновь и вновь это привычный сбой

в пять утра под привычный тревожный вой

в каждой больнице где может родиться живой

на передовой.