Выпуск №25

Автор: Виктор Рубинов

 

Галатея

Несколько лет назад я был членом редколлегии одного литературного журнала и отвечал за текучку. Однажды на почту пришел рассказ, зацепивший меня своим безудержным потоком сознания. Я тогда находился в поиске спутницы жизни, так что женский пол автора сыграл некоторую роль в пробудившемся у меня интересе. Она явно с детства жила в Израиле и думала на иврите, многие фразы являлись калькой и корявили текст. Я спросил, не обещая публикации, согласна ли она поработать над рассказом. Конечно, ответила она, и я прислал ей первично отредактированный текст, в котором вопросами заложил основу предстоящего обсуждения его основных недостатков – рыхлого сюжета и противоречивых персонажей. Недели две спустя мы встретились на видео-разговоре, и она оказалась очень симпатичной женщиной с классическими греческими чертами лица, отчего я про себя назвал ее Галатеей.  Я тактично передал ей мою критику, а она ответила, что сюжет и персонажи ее совершенно не интересуют – все, что ей важно, это творческое состояние души, свободный полет мысли, свобода, свобода, она несколько раз повторила это слово, причем и сама говорила не менее путанно и извилисто, чем писала. Я смотрел на ее правильные черты лица, на тонкие губы, на высокий и гладкий лоб, на длинную шею, на черные кудрявые волосы и думал, что она меня на смех поднимет, стоит мне заикнуться о читателе. Честно говоря, мой романтический интерес усилился, причем на видеосвязи очень удобно было ее рассматривать, не вводя в смущение. Нет, это конечно дело подхода, это литературная теория, которая у каждого может быть своя, говорил я ей вкрадчиво, но она все равно с возрастающим возбуждением делилась со мной своим виденьем литературы как процесса, по ходу не раз противореча сама себе. Ей это не мешало, сейчас даже не смогу вспомнить какой-нибудь пример, так туманно она выражалась. Конечно, это ее усиливающееся воодушевление и на меня действовало соответствующе – щеки ее раскраснелись, в черных как смоль глазах разгорался огонь. Но ведь с таким героем читателю будет гораздо сложнее отождествлять себя, это как Буратино, который остался поленом! Моя реплика Галатею не отрезвила, на этом мы и закончили нашу встречу, впрочем, она пообещала мне подумать над моими замечаниями. Долго еще я сидел перед пустым компьютером и размышлял, этично ли будет пригласить ее на свидание, если она откажется от моего дальнейшего редактирования. В середине ночи зазвенел телефон – Галатея сообщила, что разговор разбудил у нее множество новых идей, которыми она желала бы незамедлительно со мной поделиться. Жила она в Иерусалиме, и около пяти утра мы встретились на улице Яффо. В жизни она была еще более привлекательна, чем по видео, облаченная в длинное облегающее серое шерстяное платье. На ее округлом плече висела оранжевая холщевая сумка. Длинную шею Галатея окутала темно-синим шарфом. Стоял декабрь, прохлада бодрила, молочная сизость раннего утра заливала широкую и абсолютно пустую улицу, трамвайные рельсы блекло серебрились от росы, белые стены дремлющих зданий тускло поблескивали. Галатея с воодушевлением принялась делиться идеями про совершенный текст, поток ее мыслей стал туманнее, чем вечером. Когда я пытаюсь сейчас вспомнить, о чем она говорила, ее рассуждения напоминают мне сновидение, увиливающее от усилий сознания при помощи мышления столь отличного от обычного, что нет никакой возможности выразить его словами. Бурный поток ее речи оказал на меня завораживающее действие, мысли и чувства мои перемешались, и я отдался их стремительному течению. Возле мельницы Монтифьёри мы сели на скамейку – как на ладони раскинулся перед нами Старый город. Величаво поднимающееся огромное желтое солнце щедро осыпало золотом его купола. Галатея сдернула шарф, вытащила из сумочки беспорядочно скомканные листы бумаги, плотно и хаотично исписанные мелким почерком, и принялась без видимой системы расправлять их и с чувством читать мне некий текст без начала и без конца, без героев и без сюжета, без читателя и без редактора, без перипетий и без кульминаций. О! Как она была прекрасна, моя Галатея! Я был счастлив, я знал, что встретил свою женщину – с одиночеством покончено! Поиск завершен! Вот к кем я дальше пойду по жизни! Нравилось мне и то, что, заканчивая зачитывать очередной лист, она комкала его и кидала в стоящую возле скамейки урну – то была абсолютная победа формы над содержанием, процесса над продуктом! Часа через три холщевая сумка опустела, Галатея умолкла и продолжала сидеть, направив погасший взгляд внутрь себя. Было понятно, что от столь интенсивного переживания необходимо отойти, чувства переполняли и меня, более всего мне хотелось забыться в ее объятиях. Но когда и через полчаса взгляд ее не наполнился мыслью, в сердце начал просачиваться холодный страх. Я обратился к ней, но не вызвал отклика – она продолжала сидеть в полной неподвижности, словно застыла, окаменела. Я не смел прикасаться к ней, безрезультатно повторяя ее имя, слезы бессилия и утраты текли по моим щекам. Вокруг стали собираться зеваки, из-под мельничных крыльев выскочили два человека в красных фартуках, и я понял, что они из красного маген-давида. Они в один голос прокричали «Каталония!», подхватили Галатею с двух сторон и унесли вместе с сумочкой и шарфом. По дороге домой, неся с собой глубокую душевную боль, я окончательно понял, что текст не существует без читателя. 

 

Полифония

Выходи за меня, выходи за меня, выходи за меня, не было места для мысли другой в его голове, уже за полночь, что за ерунда, бутерброд не дают поесть, думала она, вокруг темнота, рядом черная тень окна. В углу притаилась мышь, в черноте ее почти не видно и кажется, что она нетерпеливо потирает лапки. По улице плетется бездомный в штанах, рубашке и шляпе, все грязное и старое. Кто еще не спит в эту ночь, недовольно смотрит он на силуэты, что дрожат в окне, на третьем этаже. Выходи за меня, выходи за меня, прямо сейчас, в этот поздний час. Сейчас все так смягчено, вяло, туманно, как в вате, как в воде, как на дне. Сыр на бутерброде пахнет великолепно, сливочное масло жирной простыней лежит на черном теле хлеба. Мышь в восторге, в радостном предвкушении, ушки торчат на макушке. Бездомный ищет большой и толстый картон, коробку от холодильника, свет фонаря бьет в слезящиеся глаза. 

– Дай спокойно поесть, – голос у нее оказался хрипловатым, надорвавшимся. 

– Выходи за меня! – надо давить, давить к стене, в углу стоит мышь и чернеет нора. Женщина крепость, веса в ней не меньше девяноста, а он худоба, похож на скелет, особенно в темноте, почему бы не зажечь свет. Как слепит фонарь, гноятся глаза, врачи убийцы, вот что в голове бездомного, выходи за меня, выходи, уже снова тот, за окном, внутри. Стукнуть что ли его больно по пустой головешке, развалится, подумала она и села возле стола лицом к двери, для бездомного стала большой тенью в окне, картон хороший перестали выбрасывать, к тому же лужи. Её зовут Горя, а его Максим, мышь они называют мелким негодяем или маленьким разбойником, будто у него на поясе кобура с револьвером, вот он крутит барабан, вместе с патронами в каморах, кто же послужит патронником. Нет, мышь всего-то потирает ладони, выходи за меня, выходи за меня, думает Максим, сколько можно стоять над душой, это она, недовольно, он же заклинающе сложил  руки на тощей груди, в глазах мольба, обычно его срывало по ночам, часто было не совсем ясно, не спит ли. Горя очень хотела спать, урчит и болит живот, корень жизни. У мыши тоже, она привычная, зверь. Как болят глаза, мучается бездомный, чертовы фонари, ищет камень, картон, ни того, ни другого. 

– Максим, проснись!

– Я не сплю, выходи за меня!

– Что за срочность?

– Мы уже пятнадцать лет вместе… – оба не молоды, увы. Масло потекло по жирным губам, по толстому подбородку, закапало на стол, покрытый полиэтиленовой красной скатертью.  В животе бездомного урчало сильнее всего, он сел на поребрик между двумя фонарями, лицом к дому, к парадной. Силы оставили его, даже слово картон затерялось в памяти. Мышь была довольна развитием событий, все под контролем, выходи за меня, выходи за меня, стучало в Максимовой голове. Вкус сыра, сливочного масла и свежего черного хлеба перемешался у Гори во рту, как приятно, чая бы.

– Слушай, сваргань чай.

– Ладно, – чайник заполнен водой, возвращен на место, включен. Часть воды пролилась, на мрамор, на руки, темнота плюс волнение, волнение, выходи за меня, выходи за меня.  Спит или не спит, сомневалась Горя, чайник кипит, бездомный понуро сидит, из-под опущенных век гноится. Лицо его выжжено солнцем, сейчас не видно, но бровей практически нет, кожа желтая, потрескавшаяся. У Гори лицо гладкое, располневшее, Максим готовит ей чай, осторожно льет воду, темно, он волнуется, волнуется, выходи за меня. Лицо его сморщено, оно худое, костлявое, нос крючковатый, раньше он был симпатичнее, она его притягивает только больше, больше, как он хочет ее, как он хочет быть бутербродом на ее зубах, быть сыром, сливочным маслом и черным хлебом, выходи за меня, выходи за меня, серьезно! 

– Вот, я не сплю, приготовил тебе чай, могу включить свет, включить свет?

– Давай, он тебя разбудит, ты мешаешь мне есть.

– Я буду тихо.

– Ни слова, – выходи за меня, выходи за меня, несется в голове, когда ты выйдешь за меня, когда, никогда, когда, никогда. Безмолвная мышь, ладонью крутит барабан, подбирает крошки, крошки, не зря, не зря, это мышь, мышь, картон, картон, это бездомный, сидеть на поребрике ему прохладно, холод проникает в ягодицы, лучше бы холод успокоил глаза. Они там, за окном, у них есть дом. Сливочное масло все течет по толстым губам и жирному подбородку, блестит в желтом свете лампы. Вкусный бутерброд, свежий хлеб. Выходи за меня, выходи за меня, думает, крепится, молчит, глядит на Горю, как пес. Чужая душа потемки, что думает Горя, работая челюстями, рот не закрывая. Презирает, жалеет, любит, завидует, боится, мышь потирает ладони, крошки сыплются сверху, с громадного стола, как огромны голые гладкие ноги в меховых домашних тапочках, как необъятны разбухшие ляжки. Максим босым появился на кухне, ведомый желаньем и страстью неутолимой, безмерной, многолетней. Или же алчет мужчина спокойствия и безопасности, постоянства и в водах стоячих обитать всем сердцем желает. Ему тоже захотелось чая, в рот в столь позднее время положить не смог бы ни крошки, легкое отвращение бутерброд вызывает, но кто его держит – Горя! Достаточно будет налить стакан воды, выходи за меня, выходи за меня, никакая вода не потушит пожара, от которого стонет душа и сгорает. Бездомный подняться на ноги сил пока не имеет, лежит на боку, не умирает. 

– Выходи за меня…

– Мы же договорились.

– Выходи за меня…

– Ты же обещал!

– Выходи за меня.

– Нет! – Зачем так кричать, только начал засыпать бездомный, даже мыши мирно спят в час столь поздний. Нет, быть не может, кончился жизни смысл, прямо в окно шагнул наш мужчина, утром проснулся Максим и как обычно побрел на работу.  

 

Урок французского

На каком языке я с ним говорил, допрашивал его… Он был врагом, так по крайней мере утверждал компьютер. Но компьютер не может быть всё время прав, хотя до сих пор он ни разу не ошибся. Его звали Мухаммад, тридцать семь лет, худой мужчина, иссохший, ссутулившийся и бледный. Верхняя часть тела была обнажена, рёбра и ключицы торчали, щёки ввалились. Серые шаровары были разорваны на коленях, глубокие морщины пересекали лоб. От него исходил дурной запах, лоснящиеся от жира всклокоченные волосы казались прилипшими к голове. Он сидел на железном стуле, ноги были связаны, руки скованы за спиной. Видимо, его плечо чесалось, и он неуклюже потёр его своим острым подбородком.

Я сел близко к нему, он посмотрел на меня с опаской, проклял всех террористов и сказал, что работает учителем. На каком языке это было? Вроде бы допрос шёл на французском, я ненавижу французский, это одна из прошлых жизней, параллельная вселенная. Но я отлично умею создавать атмосферу агрессии и страха.

– У тебя есть дети?

– Трое детей.

– Ты хочешь их увидеть?

– Конечно.

– Если будешь откровенен со мной, уже вечером увидишь своих детей. Если не будешь вести себя по-дружески, переведу тебя на материк… – я сделал паузу… – там ты скорее всего проведешь много месяцев, а то и несколько лет,  там нет времени и нет личности, да и люди там будут куда менее приятны, чем я. И здесь есть очень неприятные следователи… Хочешь сигарету?

– Спасибо.

Я поднял со стола канцелярский нож и обнажил лезвие. От щелчка его тело напряглось и сжалось. Я медленно обошёл его, долго стоял за спиной и, наконец, перерезал пластиковые стяжки и протянул ему сигарету… Какая худая это была рука, все вены видны, они синими туннелями светились под тонким папирусом кожи землистого оттенка. Там точно была грязь, пыль, засохшая в поте и образовавшая корку, которая не защитит его. Как по-французски «пот»?

Он помассировал запястья и покрутил ладонями, видимо, чтобы ускорить кровообращение. Я протянул ему зажигалку, он смог привести ее в действие лишь с четвёртой попытки. Его рука нервозно дрожала и не сразу нашла приблизившийся открытый рот, жадно обнявший сигарету.  

– Представь себе: ты будешь томиться на материке, а жена останется одна, слабая женщина, которой придётся справляться со множеством дел, заботиться о детях, о доме… Придёт сосед и предложит помощь. Любому дому нужны мужские руки, особенно в это время. Ты согласен?

– Да, конечно.

– Этот сосед начнёт помогать твоей жене. Тебе это понравится?

В комнату вошёл Мираж, обычный бухгалтер очкарик, в руках он держал плоскогубцы. Он спросил, откровенен ли со мной этот «чурка». Я не знал, что ответить, и подумал, что метод «доброго и злого полицейского» работает всегда, а я не умею ненавидеть Мухаммада. И он наверняка врёт мне, подло и вероломно пользуясь моей чувствительностью и добротой. Мираж подскочил к Мухаммаду, выбил из его рта дымящую сигарету, прижал руку к столу, высоко занёс плоскогубцы и с силой обрушил их на пальцы… В эти мгновения Мираж являлся статуей ярости и чистой ненависти. Я завидовал его цельности и стыдился своей жалости к Мухаммаду, который заорал благим матом, взвыл и почти потерял сознание… Ладно, не хочу перегружать вас слишком тяжёлыми описаниями… Запахи проникают глубже всего, особенно смрад гниющего тела и жжёного мяса… Пот Мухаммада обладал особенно мерзким зловонием, концентрированным, кислым, жгучим и удушающим… Как, чёрт подери, по-французски «пот»? Уже два часа пытаюсь вспомнить и плачу без остановки, не понимая толком почему, не так уж это меня трогало.

Мираж не ограничился ударом плоскогубцев, он утащил Мухаммада к себе и вернул через несколько часов избитым и залитым кровью, не получив никакой полезной информации. Это уже было слишком и не способствовало делу. Допрашиваемого надо ломать психически, а не физически – нужно создавать точку прорыва, и в этом я особенно хорош. Я снова дал Мухаммаду сигарету и поинтересовался его жизнью, я ведь должен войти в доверие. Он, сквозь сдерживаемые рыдания, начал рассказывать о себе, о родителях, о братьях, о жене и детях… Он быстро начал понимать, что я единственный, кто может помочь ему, что его жизнь зависит от меня… Он оказался учителем французского и литературы в средней школе. У них это объединено, в какой реальности, в каком искаженном мире, изувеченной действительности, море крови, океан душевной боли переполняет мир и грозит потопить его. Я не сумасшедший, это точно был французский, он сказал «гарсон», и я не сразу вспомнил, что это мальчик, а не официант.

Всё же есть Бог на небесах, и иногда даже компьютер ошибается – Мухаммад оказался чист. Он не запутался в повторяющихся вопросах и удержал правдоподобный, связный рассказ, не оставив подозрительных разрывов. Психологическое давление, которое я оказывал на него, когда вдруг резко менял любопытство на злость и угрожающим тоном говорил вещи, которые не хочу повторять, не принесло результата. Даже если он что-то скрыл от меня, скорее всего это было несущественно. Я слушал его истории, и глаза мои наполнялись слезами, ведь и я сам мечтаю стать учителем, и это был хороший способ проникнуть в его душу… 

Освобождение Мухаммада радовало меня, но нельзя было отпускать его в таком виде, полуголого, в рваных шароварах – его сразу наши убьют, которые вокруг в домах окопались и по всему, что двигается, палят. Парадоксальным образом, отправить его на материк было бы безопаснее: в объект его привезли бы целым, но там он на самом деле надолго застрянет… Поэтому, рискуя жизнью, я вышел наружу, осторожно обшарил разрушенные и покинутые дома, расположенные поблизости, и нашёл в одной квартире красную куртку и синие штаны… Товарищи смотрели на меня, как на сумасшедшего, и особенно хохотали когда я достал из под завалов простыню, вытряхнул из нее обломки штукатурки и превратил в большой белый флаг, чтобы  любому было ясно: Мухаммад не опасен, пусть дадут ему пройти домой – к трём детям, жене и ученикам. Одевание причинило Мухаммаду сильную боль, и в итоге он выглядел как поломанное пугало: куртка сидела на нём как мешок, штаны я укрепил на поясе с помощью бельевой верёвки… Слёзы, горькие слёзы сами собой текут по моим щекам. Я не знаю, откуда они берутся, вроде нет им конца и края… Я мягко пожал Мухаммаду левую руку, пострадавшую меньше, и он простился со мной печальной и благодарной улыбкой и захромал к выходу, с трудом размахивая простынёй, путающейся между ног и чуть его не повалившей. Я закрыл дверь, рухнул на железный стул и ни о чём не думал, мне больше не нужен был язык. Из открытого окна донёсся сухой треск автоматной очереди…

 

Эдгар По в Синае

Человеческий разум не способен вместить всё пережитое мною в последней поездке в Синай прошлой весной. На морской берег мы с моим другом Шенкаром прибыли в полночь. Утром в ресторане Шенкар с улыбкой обратил моё внимание на то, что официант разительно похож на Эдгара По: те же чёрные кудри, орлиный нос, тонкие губы, высокий лоб, длинные пальцы… Для рядового египтянина по имени Султан сходство было более чем впечатляющим. Сочетание простоты и интеллектуальности мгновенно пленило моё сердце, невозможно было не влюбиться в него – и он ответил мне взаимностью. Я и не подозревал, что такая всепоглощающая любовь вообще существует.  

Конечно же Шенкар терзался ревностью, во вторую ночь он не смог уснуть, да и я большую часть времени притворялся спящим и только под утро был убаюкан равномерным плеском волн. Лишь только забрезжил рассвет, я тихо поднялся и поспешил в ресторан. Слова не в силах описать силу электрического тока, пронзившего меня, когда я увидел Султана и наши взгляды пересеклись. Захлестнувшее меня чувство было столь безгранично, что я рухнул на подушки и разрыдался. Всепонимающий Султан заключил меня в объятия, наполнившие мою душу блаженным покоем. Я утонул в вечности мгновения, из которого меня вырвал приход Шенкара. Он с потерянным видом вошел в ресторан, взглянул на нас с плохо скрываемой ненавистью, улёгся в дальнем углу и отдал себя милосердным рукам Морфея. Я смотрел на его метающуюся в забытье фигуру и ощущал, как во мне разрастается зияющий внутренний разрыв. Неудивительно, что Шенкар начал вести себя странно, видимо, не до конца разорвав путы терзающего его сновидения. Он вскочил, грубо повалил Султана и, сопровождая себя невнятными словами, заломил ему руку. Один из хозяев бедуинов вылил на Шенкара ведро со льдом – холодный душ пробудил моего потерявшего ясность мысли товарища, он извинился перед Султаном и, красный от стыда, поспешно покинул ресторан. Я с радостью вернулся в мягкие объятия Султана. Несомненно, он начал околдовывать меня — порой он казался мне самим Эдгаром По во плоти и крови. Я был готов умереть ради него и жаждал поговорить с ним о творчестве. И вместе с тем происходило нечто еще более странное: чем дольше я всматривался в милые черты лица Султана, тем явственнее замечал сходство с самим собой. У меня тоже немного орлиный нос, губы не полные, лоб высокий… 

Через пару часов  Шенкар вернулся с пляжа. Он был похож на затравленного зверя, не глядя на нас, бросился в дальний угол, заказал завтрак и исчез прежде, чем его подали. Султан тоже вынужден был подняться, чтобы обслуживать немногочисленных гостей. Я боялся отвлекать его от работы и провёл жаркие полуденные часы на берегу у нашей тростниковой хижины. Шенкар отчужденно валялся в гамаке и сбивчиво признался, что ему очень больно. Между прочим он заявил, что теперь между нами не может быть близости, а ему жизненно необходима интимная связь. Его признание не удивило меня, но, облеченное в слова, доставило острую боль.  Упоминание секса возбудило во мне страсть к Султану, но я отдавал себе четкий отчет в том, что ни при каких обстоятельствах не должен вступать с ним в половые отношения. Мне было предельно ясно, что в этом случае я растворюсь в Султане и перестану существовать. И без того я чувствовал Султана внутри себя, взирающего на мир через мои глаза, – страннейшее ощущение, которого я никогда не испытывал ни до, ни после этих невероятных событий. Я потрясенно тёр глаза и радовался тому, что из всех книг привез в Синай именно сборник рассказов Эдгара По. Я как раз погрузился в гущу приключений Ганса Пфааля.

– Мне очень понравились подробные и преувеличенные страдания героя, – рассказывал я Султану чуть позже, лёжа на подушках под иссине-чёрным небосводом, густо усыпанным яркими звёздами. Султан слушал меня с живым интересом, и я продолжал:

– И твои научные объяснения мне пришлись по душе; временами я гадал, что там правда, а что нет, и насколько широка твоя осведомленность в естествознании. Теперь я вижу, что она не может быть слишком обширна – ведь в Каирском университете ты явно не учился… – я с любовью вглядывался в доброе лицо Султана. Он лёг рядом и осторожно просунул руку мне под шею. – Ты можешь убить меня, если захочешь! – воодушевлённо заявил я. – Всё, что исходит от тебя, я приму с любовью… Как я смеялся, когда Ганс Пфааль почувствовал, что нечто влажное течёт по его щекам, и понял, что это кровь струится у него из ушей от чудовищного давления верхних слоёв атмосферы… И всё это скрупулёзное описание установки защитного пузыря и аппарата для сжатия кислорода – разве это существует? Не отвечай! Какой же ты красивый!

Каким-то образом Султан на миг заставил меня поверить, что я сам – Эдгар По. До конца моих дней не забуду этого чувства, от которого у меня сейчас перехватило дыхание. Я еще не успел прийти от него в себя, как Султан вынужден был удалиться обслуживать редких гостей. Я повернулся на спину, рои комаров кружились вокруг, их жужжание сводило меня с ума. Словно зрачки, горящие угли спутников пересекали небесный шатер и терялись в тени Земли. Падающие звёзды пронзали чёрное небо и гасли в тёмном море, лежавшем у моих ног, словно испуганная собака.

Не знаю, как Султан создал этот эффект, но когда он вернулся – он уже не был Султаном. Он стал одновременно Эдгаром По и мной самим. Эдгар По повторял, что любит моё чувство юмора и смеялся над каждой моей фразой. Я, внешний, пытался убедить себя сбежать отсюда, пока Султан не похитил мою душу. В ответ я объяснял, что не страшусь потерять себя – ведь и так всё давно потеряно. Волна печали захлестнула меня, я должен был остаться один и медленно побрел к хижине. Стояла глубокая ночь, Нептун бушевал, морские волны яростно обрушивались на песчаный берег. В темноте хижины я нечаянно уронил москитную сетку, а без неё заснуть не было никакой возможности. Я надеялся, что Султан ещё не ушёл спать. Я страшился встретить его, но нашёл его в ресторане – он с радостью последовал за мной. Я включил свет; в любом случае Шенкар злился на меня и наверняка лишь притворялся спящим. Привязывая сетку к тростниковой стенке, Султан повернулся ко мне под таким углом, что я снова увидел в нём и Эдгара По, и самого себя. Я уже не способен был выносить этого троичного слияния; такого всепоглощающего смятения чувств я не испытывал еще никогда в жизни.

Как только Султан ушёл, я разбудил Шенкара. Мой голос, дрожащий от ужаса, помог ему преодолеть плотную завесу обиды. Но худшее было ещё впереди. В машине мы не разговаривали, от плотной и гнетущей тишины закладывало уши. Передний бампер жалобно дребезжал, за окнами пронзительно выл ветер. Я с трудом сдерживал желание резко повернуть руль и раз и навсегда покончить с этим безысходным кошмаром. На египетской стороне горела лишь половина фонарей, и в их жидком свете я не сразу заметил солдата в белой форме, который принялся кричать и открыл огонь во все стороны. Я бросился в кусты, хотя лучше было бы искать избавительную пулю. Выйдя из укрытия, я увидел бездыханного Шенкара, распростёртого на чёрном асфальте. Египетские солдаты небрежно подняли его тело и торопливо закинули в кузов полицейского пикапа. Не помня себя, я бросился к израильской стороне, пересёк границу и упал в обморок. Очнулся я в больнице, через три дня. 

До сих пор я не могу без содрогания вспоминать все пережитое мною, некоторые моменты по-прежнему теряются за границами моего понимания. Не знаю почему, но я страшно переживаю из-за того, что книга Эдгара По осталась в машине, в Египте… А ведь я больше не в силах читать этого великого писателя.