Выпуск №25

Автор: Елизавета Гарина

 

Они сразу стали жить вместе. Не было цветов, конфет, воздушных шаров, прогулок звездной ночью. Он разведен и она в разводе. И, собственно, зачем ранним утром писать на асфальте, орошенном поливочной машиной, что ему и ей и так понятно.

Одним вечером он пришел к ней в дом, сказал о всем-понятном, так вот и так, и остался. И стали жить в двухкомнатной квартире он, она и ее четырнадцатилетняя дочь. Жили дружно – понимали, что дочери нужен отец, матери – мужчина, а мужу – семья.

Так одним вечером физик Наталья, не дождавшись красивых слов и пышных букетов, стала женой тридцатидевятилетнего океанолога Федора. Наталья хоть и занималась наукой, однако женское ей не было чуждо: как все женщины, она любила краситься, наряжаться, и, естественно, блистать красотой. Избалованная вниманием мужских коллективов, Наталья и намеком, и взглядом, и красивым платьем, стройностью ног в  изящных лаковых лодочках, говорила мужу о своей потребности в романтике, но на свидания и подарки Федор имел свой особый естественно-научный взгляд: он считал, что женщине должно быть вполне достаточно добытого им медведя, то есть получки.

Май подгонял лето, и Федор – страстный путешественник – не мог усидеть дома. Сцепление починил, карбюратор перебрал, канистрами бензина запасся, багажник провиантом забил, осталось усадить в машину жену и можно гнать старенький «Опель» в родную сибирскую сторону.

Ехать Федор собирался в маленькую деревеньку, затерянную в таежных лесах. Там жила его старенькая мать и наездами заскакивала сестра со своей семьей – пора показать родне Наталью, Наталье – отчий дом, когда еще выпадет такая возможность?.. Так что пока лето, отпуск, и теща приглядит за дочкой – надо ехать.

Коренную калининградку Наталью, искушенную европейскими видами, вряд ли воодушевила бы мысль провести лето в сибирской глуши. Понимая это, Федор сказал супруге, что поедут на Байкал, «сердце» Сибири, в места картинные, дорога к которым так длинна, так длинна, что похожа на путь касаток, плывущих из арктических вод в теплый Тихий океан на линьку – романтично, одним словом. На этих словах Наталью-женщину и победила Наталья-физик, вернее Наталья-экстрималка: красивые картинки о прогулках в маленьком черном платье разом померкли, когда воображение нарисовало картинки диких мест первозданной природы – адреналин будущих приключений вскружил ей голову, и тем же днем она засобиралась в дорогу.

На Байкале Федор и сам очень хотел побывать – сибиряк, а на Байкале не был – но и от мысли навестить мать отказываться не собирался. Так что предстоял далекий извилистый путь.

Об этом пути он и думал, когда вышел из машины встретить Наталью, спускающуюся с приподъездной лесенки, увешенная дорожными сумками.

Увидев коренастую фигурку в укороченных штанах, раздутых от набитых карманов, как эти «штанцы» плавно переходят в длинные черные носки, выглядывающие из кроссовок, и поймав взгляд его синих сибирячьих глаз, где блестнув, растворилась капля чистейшей воды, Наталья все сразу и поняла: не придется ей больше носить высокие каблуки, не нужна ей и красная помада, и маленькие черные платья ей тоже век не надеть, все решено в ее судьбе. Она поставила перед машиной сумку, достала из нее кроссовки, переобулась, засунув на их место как можно глубже туфли. Однако, надежду не так легко убить, и сумку с платьями она все же погрузила в машину.

 

Федор увлекся морем еще в детстве: зачитывался книжками о морских путешествиях, тайнах океанских глубин, мальчишкой знал все реки с их притоками, какая из какого моря вытекает, куда впадает, как связаны между собой моря и океаны, короче: по морям – ас. Море было для него страстью, и после школы он поехал учиться в Калининград. Мать ему говорила: «Зачем тебе это море? Посмотри кругом – леса, поля, степи!.. Где ты будешь плавать?» Но он все равно поехал. Отучился в мореходке, затем в университете, после окончания стал ходить в моря и возвращаться в город с неблагонадежным небом над Кафедральным собором. В одну из таких высадок – со свинцовым небесьем, подожженным рыжим опалом листвы, резонирующем с тоном зажаренного немецкого кирпича – он и познакомился с Натальей. Произошло это на Днях Бахослужения. Звук органа сразу вернул его в первые рейсы, когда балтийская качка выворачивала нутро наизнанку, и сердобольный капитан выручил допприпасом целлофановых пакетов. Теперь Наталья была тем капитаном – да, искусство может и так подействовать!

 

Закрывая дверцы машины, Наталья и Федор еще не знали, чем обернется над них затея, что Байкал застрянет в их сердце балтийским якорем, и чем больше они будут стараться оставить в прошлом проведенные на озере дни, тем сильнее якорная цепь потащит в затуманенные байкальские берега.

 

***

В дороге они были уже месяц. Но только утром тридцать второго дня проехали по мосту через Ангару и взяли курс на Байкал. Опустим приключения, случающиеся со всеми путешественниками на бескрайних просторах необъятной родины, скажем по-газетному: все испытания, которые им выпали на пути, они прошли достойно.

Под вечер Федор и Наталья подъехали к Слюдянке. Бросив машину у березовой рощицы, пешком дошли до местного пляжа.

Тяжеловесной каменной грядой растянулся перед ними берег. Желтоватая широкая полоса над горизонтом отделила темную байкальскую воду от прозрачного розового неба. Всей безнадежной хрупкостью она опустилось на Шаманский мыс, мыс Лиственный и Толстый, обнимая их воинственную мужественность своей нежностью. А Байкал смотрел на них темно-синими глазами и по-бурятски улыбался. В его глазах не то, действительно, были видны, не то только казались, как в детстве, когда в предсне проплывают образы из прочитанной на ночь сказки: подкова мыса Лударь, дракон Шаманкого мыса и почти пушкинский остров Буян – Ольхон.

В майка, шортах, белой панамке – в чем проходила всю поездку – стояла Наталья на каменистом берегу. Зачарованный байкальской синью, стоял рядом с ней Федор.

– Купаться будем? – не вытерпела она.

Федор рассмеялся.

– Конечно!

За спиной длинно грохотал груженый добытым углем товарняк. Промышленность никак не хотела оставлять отдыхающих в покое. Но если бы кто-нибудь с последних этажей глянцевых зданий «Русского Угля» или «СУЭКа» видели, как в такт стуку колес Наталья и Федор, осторожно ступая босыми ногами по камням, входят в байкальские волны, бросили бы все к чертям и на следующий день были бы здесь – месте, где уравновешивается древней глубиной уставшая мегаполисная душа.

Каждый маленький шаг погружал в воду все больше. И с каждым шагом Наталья и Федор и телом, и душой ощущали, что озеро не хочет, чтоб они торопились, и подчинились: шли осторожно, соизмеряя Байкал со своей душой, а когда обоим вода была по пояс, остановились. Их скукоженные фигурки издали похожи на хозяев местных глубин – рачков-амфиподов: плотно прижатые к бокам локти, скрещенные руки на груди, сжатая к основанию пружина позвоночника, выгнувшая сколиозом спину, и  взгляд, смотрящий не по сторонам, а внутрь себя – угадывающий степень обморожения того, что оказалось под водой.

Так встретил их Байкал: обнял своей душой так крепко, как обнимают старых друзей после долгой разлуки.

Несколько раз поприседав в воде, Наталья и Федор возвращаются назад, к берегу. На своем пути до цели они встречают несколько валунов. На них устраивают привал. Чуть теплые каменные исполины после байкальских вод кусают их ступни. Перепрыгивание с ноги на ногу отогревает внутреннюю пружину, и волна жара гонит путешественников обратно в озеро: они снова заходят в Байкал по пояс, совершают ритуальные приседания, вода снова обнимает их дружескими объятьями, открывая их внутреннюю чистоту. Байкал течет вдоль их тел легко и свободно, внутри они чувствуют легкость и свободу, полноту жизни, какую не ощущали и в годы юности. Теплый ветерок сушит мокрую кожу. И вновь крепко обнимает Байкал. И разогретая от его объятий радость бурлит, вырываясь наружу. Как дети, они резвятся в воде: плещут друг на друга, играют в догонялки, прыгают с валунов, даже соревнуются в плавании с байкальским омулем, чем пугают обитателей вод, – в общем, вытворяют глупости, а значит, любят и любимы.

– Перестань – кричит Наталья и ошпаривает его поднятой волной байкальской воды.

– «Перестань» значит? Вот тебе, получай, – отвечает Федор и кидается «бомбочкой» рядом с ней. Волна окатывает Наталью. Тушь течет по щекам – теперь точно ничего Наталье не страшно, и вслед за Федором она с головой ныряет под воду.

 

***

Наталья визжит, изгибается – пытается достать за футболкой бегающее по спине зеленое существо, но пришлец чует угрозу и бежит от руки по лопатке выше. «Где она? Куда она поползла по мне? Убери ее! Убери сейчас же! Убери – она меня съест!» Федор от смеха не может совладать с футболкой дергающейся Натальи. «Там что, саранча? Ма-мо-чки!.. Ну сними же ее наконец!..» Он снимает с Натальи без вины виноватого кузнечика, подхваченного им с куста пижмы, когда они шли назад к машине. Вот кузнец оказывается у него на ладони – усатый, зеленый – и резким взмахом руки Федор выпускает его в окно, на волю. Встречный ветерок тут же подхватывает его и уносит.

Наталья колотит Федора, свободной от руля рукой он пытается поймать ее, не упуская из виду дорогу. «Сволочь, я чуть не умерла от страха» «Ташка, – развеселясь, говорит он ей, – перестань, мы так врежемся». Ташка прекратила. «Ташка» – повторила она про себя: «Он никогда так меня не называл: Ташка, Таша, Така» Она крутила новое имя на языке ума, словно рассасывала карамель, пока не угадала в нем название речки Тача. И тут поняла, что этим именем стала для него частью того, что дорого, по чему он так скучал, когда бессонными ночами уходил от нее спать на диван. Теперь это его Ташка, его, как прясло, как верхонки. Федор вел машину, украдкой поглядывая на тихую Наталью: как разлетаются от сквозняка открытых окон пряди светлых волос, как круглую щеку припекает солнце и оно краснеет, как у школьницы, как за тишиной ее губы робко улыбаются – про себя умиляясь.

Так в тишине Байкал – их трехчасовой молчаливый попутчик – остался позади. Через два дня его участь разделит Бийск. Стрелки часов перевалят за полночь, когда «Опель» обдаст ближним светом родительский дом Федора, перебудив соседских собак, а они – всех остальных в округе, и старушка-мать, накинувшая на плечи шерстяной платок, всплеснет на пороге высушенными руками, а потом кинется обнимать, целовать, и за разговорами под травяной чай все трое встретят рассвет.

Незаметно пройдут две недели: Федор успеет заготовить матери дрова, залатать прохудившуюся крышу, сходить с сестрой, приехавшей с мужем на недельку, по грибы-ягоды; покажет Наталье любимые места – обмелевший приток Иртыша, где он мальцом удил рыбу, поляну с голубикой, лесничью сторожку; проведает могилку отца, заменит в его мотоцикле привезенную из дома заказанную у немецкого поставщика деталь, и засобирается в обратный путь. Больше грусти принесла ему поездка, чем радости. Наверно, потому что много грусти было в нем самом: слишком много тоски по родным местам и людям, что даже встреча с ними не смогла ее перекрыть.

Простится он с матерью и сестрой сдержанно: «Приезжайте к нам в гости!», «А вы к нам» – скажут они друг другу, в глубине сердца зная, что никто ни к кому не приедет, и дай бог он еще увидит мать живой…

 

***

Байкал вновь узрит разогнавшийся «Опель» Федора у города Бабушкин. Мелькнув синим взглядом между двухэтажными домами, он тут же пробудит в них желание искупаться.

– Давай заедем, окунемся, – предложит Наталья.

Федор на ее слова только улыбнется.

Через десять минут недалеко от дороги они увидят песочный пляж. Федор заглушит мотор, и, похватав полотенца, супруги побегут к воде. Каково же будет их удивление, когда подойдя к воде, они сперва почувствуют – зловонный запах, а потом увидят тридцатиметровое пятно зелено-желтой мути.

Словно врасплох настигнутые вестью о страшной болезни друга, все мысли Федора были порезаны шредером на тонкие полоски, из них невозможно было собрать воспоминания радостей беззаботные отдыхающих, что он так бережно собирал на протяжении всей поездки. Огорчение неконтролируемо переросло в тупую боль под ложечкой.

В таком же смятении была Наталья. Она никак не могла поверить, что то, что им принесло столько счастье, может так страдать.

Оба молча шли вдоль берега, всматриваясь в байкальские воды в поисках источника загрязнения. Пытаясь скрыть глубину расстроенных чувств, Федор с наигранной веселостью произнес:

– Цветет совсем как Преголь…

– Вода же пресная? Как она может зацвести? – со всей серьезностью ответит Наталья.

– Пресная… питьевая… – отстраненно констатирует Федор, вглядываясь в затуманенный береговой склон слева.

Выше по берегу сиротливо глядели дома. В их взгляде угадывался тот же собачий вой, какой разносился по деревне, когда Федор въехал на родной двор. Перед многочисленными дачами в тумане плыли никем не названные, очевидно, по причине малости, каменистые мысы. Дальше, за мысами виднелся старый маяк.

Федор смотрел на очертания города, вглядывался в самую их глубь, и еще глубже – туда, где шумели магистрали, заключали миллиардные сделки господа в идеально пошитых костюмах, и видел: идущего со смены шахтера, со всех ног бегущих к нему детей, как с утра пораньше идет в отель мыть посуду его жена, немолодая женщина, а потом внутреннее зрение рисовало ему выброшенную на берег дохлую рыбу, отравившихся людей, гибнущее озеро… Он почувствовал такую беспомощность, какая настигает борца, рискнувшего взять не свой вес; будто иголкой его уколола жалкостью человека, пытающего найти решение проблемы, для решения которой он не имеет достаточной власти. И то внутреннее сияние молодости, пробудившееся в первые дни на Байкале, исчезло, словно было сном.

 

***

Добрались они до города Кенигсберских руин в конце сентября – школьники уже успели позабыть первый звонок, а студенты привыкнуть к ранним подъемам.

Не останавливаясь на пятнадцатитысячном байкальском пробеге, спидометр «Опеля» продолжал прибавлять километр за километром калининградских будней. Ему предложили пойти в рейс и он колесил по городу, собирая необходимые документы. Наталья с головой окунулась в университетскую работу. Так и бежало время, но не проходило и дня, чтобы они не вспоминали о лете на Байкале. Спустя полгода Наталья по-прежнему будет заполнять «окна» сидением в старом немецком дворике, тишина  которого растворяла ее печаль и тревогу.

Вернувшись из рейса Федор отдохнет недельку и снова возьмется за работу, устроится научным сотрудником в Музей океана. Там его спасителем от синих байкальских глаз, снящихся по ночам, станет суета вокруг нового экспоната – скелета молодой касатки, а после открытия выставки, от своих дум он станет скрываться в зале с млекопитающим, чьи очертания так похожи на береговую линию Байкала.

Так, среди музейной тиши, попадется ему статья об озере. В очередной раз скроля ленту-выдачу статей ScienceDirect, его внимание привлечет статья в журнале «Great Lakes Research» за 2016 год. «Lake wide physical and biological trends associated with warming…» – не дочитав до конца название статьи, щелкнет на открытие полного текста в новом окне. Его глаза пробегутся по тексту, отмечая только главное – цифры. Потом, когда первый шок осядет, он развернет смартфон горизонтально, подробнее изучить прилагаемые таблицы и диаграммы. И вот тогда что-то чирканет острым внутри, словно на загаженного зеленой мутью байкальском берегу.

Однако боль, в отличие от тоски, имеет свойство накапливаться и когда чаша переполняется, становится топливом для действия. Это произошло и с Федором. Придя вечером домой, он молча собрал вещи, а потом сел перед Натальей в их крохотной кухне перед приготовленной ею строганиной из пеламиды, усадит ее напротив и задаст всего один вопрос:

– Ты поедешь со мной? – вопрос, который он не задавал в прошлый раз, но которого она ждала, словно предложения руки и сердца, ведь спрашивают, когда действительно любят. Наталья не сможет сдержать слез.

Теперь она берет в дорогу только самое необходимое.

Бросив в «Опель» две тощие сумки, они ринутся в ночь. Утром у них полетит карбюратор, потом выйдут из строя свечи. Но устраняя одну неполадку за другой, с каждым днем они будут ближе к Байкалу. И чем меньше расстояния между ними и озером, тем чище становилась байкальская любовь.