Выпуск №25
Автор: Роман Мичкасов
СТОЛП
На стержень наматывая белую простыню,
надеюсь – создам что-нибудь этакое,
что обязательно полюблю,
а слюбится – стерпится, и не спится,
накрыться бы белым и волокнистым,
но тратится всё на незыблемую фигню,
скульптуру, которой в опочивальне не место…
Она всё стоит и трепещет,
и источает блеск,
в тусклой летней ночи неистово блещет
умом, который сродни
разуму антропоморфных существ,
и слышится мне
от детища моего
послание-гул:
делай, что хочешь!
Но я не могу,
только всё время хочу,
вечно хочу, но ни гу-гу,
всё лепечу:
Господи, дай…
Что-нибудь дай,
многого не прошу,
лишь трепещу…
Молчит истукан:
только лишь
на остове деревянном
из припухлости малой –
почки набухшей ли? –
проступает сквозь простынь
вздернутый носик листа…
***
Опять случилась война
страны O-Z
со страной A-N.
А победили еры и яти,
йети из тёмных лесов древлян.
Азъ – это я.
Я не спасён.
Знаю,
что мир
устроен иначе:
если не смерть, то хворь.
Кофе зашел с утра. Даже бариста
думает, что хороша война,
прошедшаяся со свистом
по вьюженной стороне
против южной отчизны…
Утро –
всё,
что есть у меня…
***
Умный дом –
что приплюснутый полый шар, –
вертится
вокруг прожектора размерами в гору,
а на горе сидит гуру
со вздутым животом,
лоснящимся на монохроматическом свету.
Таков тут свет,
выхватывающий из придорожной пустоты
неподвижную антропоморфную фигуру
в пустом окне… дом
умнее своего обитателя:
по мере вращения
вокруг пузатого каменного отшельника
сменяются фазы;
издашь фразу –
получишь результат:
включится свет – это день, –
нагреется плитка,
закипит в чайнике вода;
неподвижный андроид включится,
воскликнет «Вот это да»;
день сменится ночью,
дом сорвется с орбиты
и улетит…
13.12.2023
***
Настало время
стать запертым
на все ключи пишущим
недочеловеком…
Схожу с ума,
но это не твоего ума
дело…
Ты так
решила,
Бог распорядился,
вселенная захотела.
Но пока бардак
в стране и мире
(страна – не космос,
мир – не вселенная),
я дверь не запираю
на ключ,
дабы
зашел кто-нибудь
и опознал тело…
28.03.24
***
Служить искусству можно, только если
тебе оно вообще нужно,
или нравится,
или видишь
свет в конце туннеля;
а я не вижу
ни туннеля,
ни света;
вижу свою комнату-капсулу,
вприпрыжку перекатывающуюся
по залитой солнцем эспланаде,
и я в той капсуле
витрувианский человек:
качусь-верчусь
и улыбаюсь
не то злорадно,
не то слабоумно…
***
В одиночестве да не в обиде
с вестниками сонного паралича
поживу как есть
в улиточном диакосмосе:
по документам теперь –
это мои дом и тюрьма.
Слизняк, нашедший свой панцирь,
тебе не к лицу усталость от прожитых лет.
Окстись и не парься:
в комнату из стекла
пробиваются первые лучи солнца;
на табурете –
сгорбленный массивный человек
с лоснящейся от пота кожей
наговаривает на диктофон:
Во сне я видел улитку,
ползущую
по заточенной кромке
кухонного ножа.
***
Он и не заметил, как стал прекрасным,
гладким, лоснящимся и атласным,
гадким, как утёнок,
хорошеньким, как кутёнок,
зверем махоньким,
щерящимся,
плывущим
по волнам расходящимся
и растущим
до размеров самых высоких гор, –
только нету силы какой другой
разрешить зачинающийся спор:
сам же он достиг
высотного дома,
что венчал эпицентр
спального района;
сам достиг, но не смог
ничего другого,
как развеяться по́ ветру
подобру-поздорову.
06.01.25, по дороге Бишкек-Чолпон-Ата
***
В некотором царстве,
в некотором государстве
выдали мне квартиру
у подножия гор
за счет регионального бюджета…
В скобках замечу,
что я ноль без палочки,
а значит – есть, с чего начинать.
А в моей квартире казённой
одиноко, красиво и пахнет
книжным переплетом.
Только вот растёт, язвится –
извиваясь, –
сегментированный червь сомнения…
14.01.25, вторая неделя бессонницы
***
Сумасшедшее существо,
сшедшее с фоторобота,
зарежет тебя в подъезде;
это только секунды ужаса,
дальше – смирение, умирание
на кафельном полу
и бесшумная белая вспышка,
разбивающая витражи…
Ночь: соседская музыка
обегает все этажи;
мы с носилками снизу
на помощь спешим
к окропляемому
стекляно́й-живой,
световой водой
телу,
задохнувшемуся
в каскадах…
ТРИ
Три женщины
укоряли меня в том,
что я не читал Достоевского:
с одной мы переспали и разошлись,
со второй всё было трагически и серьезно,
третья постоянно пишет о нем
на своей странице…
Сейчас я прохожу уровень:
«я читал Достоевского, но мало».
Позади минус первый и нулевой,
как и первые две истории моей жизни,
впереди – третья и последняя встреча:
первый акт любви, тишина в гостиничном коридоре,
плач ребенка и лошадиное ржание во дворе;
по морозцу пройтись и заглянуть в трактир
(никогда не забуду ее прощания), но это после:
когда дочитаю великое пятикнижие…
***
Стареющий клоун,
влюблённый в молодую Эстер,
стоял под её окном и не смел
приблизиться дальше,
подняться по этажам…
Он позже покончил с собой,
на клумбу упав,
в которой цветочки сажал
сосед той самой Эстер:
он-то как раз-таки и сумел
скорую вызвать,
оказать первую помощь,
но не успел,
и сросся с цветочками клоун…
ДВЕ СКОЛИИ ЧУЙСКОЙ ДОЛИНЕ
1.
После вчерашнего
помогут тебе ашлянфу,
свежий салат
и литр бозо
с добавлением мёда…
Утром проснешься –
причёска, как у удода.
И день, как суперстрофа,
заканчивается эподом
в исполнении хора мальчиков-онанистов
«Наши руки не для скуки»
под руководством
заскуфифшегося рукоблуда…
2.
В те времена,
когда имена
заканчивались на -я
(то были женские имена
и не столь людоедские времена),
я
влюблялся в элитных шлюх
и тусил с лауреатами премий
по литературе.
Теперь же влюбляюсь
в чернобровых гурий,
чьи имена имеют закрытый слог,
но никаких ответных решений
не следует с их стороны…
В их стороне – ближе к концу весны –
цветёт урюк,
шумит на ветру карагач
и благоухает акация…
В сложившейся ситуации
тебе поможет кастрация, –
подскажет заскуфифшийся корифей.
Но, – возражу я нападкам
бывалых друзей, –
не хочется толстым евнухом
в ханский гарем…
Уж лучше ворованным воздухом
Дышать каждый день…
***
Я идiотъ, mon cher, но это
почти неприлично… Нет,
ты ослышалась, мой друг,
не Дон Кихот, не бледный рыцарь,
а идиот, в первоначальном,
древнегреческом смысле
этой известной в своем роде
разновидности слабоумия, –
идиот, мечтающий стать дебилом,
что (звучит) ещё неприличнее,
но ты не скорби, mon enfant,
до тебя доберутся товарищи поумнее,
те, что сильнее и держат
с синеватым отливом фигу
в кармане белого пальто, а я
с прискорбием признаюсь:
я ни фига не понимаю,
где и зачем, и главное, – что
происходит, в какой
части света прятаться,
в каком углу, на какой
газетной подстилке
сойти с ума без аллегорий,
а именно что медицинским манером;
единственно, завещаю:
начнется пожар – меня выносить первым…
***
Когда в девичестве я спелою была,
как фрукт какой, тропический и сладкий,
мне нравились души моей повадки
и зайчик солнечный на скатерти… В столах
хранили мы столовые приборы,
бери, что хочешь – вилку или нож,
разрежешь меня наголо – не трожь
единственную косточку, которой
миндальный вкус заставит сморщить нос.
Таков мой план, а, может быть, причуды
моей нечеловеческой природы:
ты всё равно положишь на поднос,
расписанный под Гжель, меня, нагую,
дающую на солнце мягкий блик.
Возможно, зайчик солнечный привык
покоиться на мне, но зачастую
так сильно припекает на трюмо,
что невозможно вытерпеть и часа,
пока ты в подражание Пикассо
напишешь свой незрелый натюрморт.
***
Что ел ты каждый день? –
спрессованный канцероген,
как сорокинскую норму?..
Одетый в униформу
офицера НКВД,
ты играл в свои излюбленные
ролевые игры
с петербургскими кокотками
в доходных домах на Невском, –
о сластолюбец – плётка с бубенцами,
наручники, противогаз
всегда наготове – твоё
прокуренное сердце
не отзывалось на предупреждения Лотреамона,
а ведь публичные чтения в салонах
у мадам как её там
не прошли даром:
ты сам пришёл и всё арестовал
и надышал кислым перегаром,
а после нашли тебя там,
на квартире той самой мадам,
с опухолью размером с дыню,
но мёртвые сраму не имут.
***
Можно было бы вопрос решить метафизически,
но не хватает эрудиции…
Можно было бы тот же вопрос
решить юридически,
но не хватает юрисдикции…
Впрочем, в ночи за меня
пишет не Я,
а дух утробный, трубящий
марш Мельденсона –
он на все случаи жизни, –
поэтому так легко не спать в ночи
и смеяться-не высыпаться:
чем усерднее, тем капризней…
***
Я – никто, пока лежу на кровати
пластом. И потолок обваливается
на меня со скоростью наступления
темноты: кажется, просыпаюсь,
как Болконский, на поле боя; в небе
нарисованные галочки летают.
Выбираю глазами одну и слежу
её полёт по клетчатой траектории.
В детстве, кажется, такая игра была:
мы лежали валетом в высохшем
арыке и следили за полётом ласточек,
каждый за своей – впереди ждали
вечер и целая жизнь, и больше, кажется,
ничего – сейчас есть всё: грязь на окне,
вырез синего неба за… Подозрительно
много солнца и одиночества в комнате
с одним окном и единственным выходом
в мир, стремительно приближающий
меня к подопытной смерти…
***
Мне люди говорят иное,
чем то, что у тебя внутри.
Хотел смотреться в зеркало кривое?
На вот – смотри…
Там белолицый человек бессмертный,
в нём нет тщеты;
его лицо, поруганное ветром
и резчей кромкой нищеты.
Ну так попробуй – убеги отсюда
и главное, что от себя,
пока глагольствует беззубо
родная голытьба;
она тебе по крови ровня
и убежать не убежишь,
но продержись в дороге, словно
движение и вправду жизнь.
Пусть невозможно стало силой
себя у зеркала простить,
умрёшь подтянутым, красивым
на пол пути…
ПОРТРЕТ КАССИРШИ В КИНОТЕАТРЕ
J.S. Bach, Matthäuspassion, Ernarne dich
Он ничем не насытится – разум,
прибитый к земле, и я не увижу
ничьих тёплых глаз при жизни
наглядной, как остановленный кадр:
на берегу не остывающих вод
она стояла, её пурпурный хитон
противоборствовал волнам и ветру;
именно тогда я стал писать в воздухе
жестом без движения, вещью без сути,
словами без букв, горем без смысла,
криком без звука, кровью из горла,
бросил в бессилии холст в песок
и ушёл вдоль пирса, вытирая клоком
салфетки скупую слезу; именно тогда
я присвоил себе чужие слова:
красота – мучительное право…
***
Бродяга не моется, и то здоров.
И Кришна ему жалует сто коров.
Но Кришны не существует, мы забыли.
А где-то там, в стране восточных изобилий,
пасёт своё стадо синюшный пастушок,
вполне себе реальный наощупь.
На флейте играет,
Радху забавляет,
пришедшую к нему с кувшином,
в кувшине чай со вкусом розмарина:
попотчуй на обед себя, дружок…
А что бродяга?.. Бродит по степи
по казахстанской, по солончакам,
в полдневный зной, в полночный холод…
Да разве объяснишь кому теперь?..
Арал вот, например:
давно уж высох, слишком солон;
помыться можно разве что в песках…
А Кришна не дарует ни быка…
***
Ученики завидели меня
в Бишкеке,
надеюсь, в пряном виде,
но не в пьяном;
а впрочем, я не очень чист
и от меня пахнет вчерашним днём:
я по привычке петербуржской
закрываюсь от ветра капюшоном
толстовки,
важно сижу с тлеющей сигаретой,
держа ее двумя пальцами
на уровне виска,
и смело гляжу
в завтрашний день…
Надеюсь, маршрутка сегодня
не перевернётся
где-нибудь на подъезде
к Чуй-Токмок,
а почему, собственно, надеюсь? –
было бы славно
погибнуть в пешей доступности
от места, где
похоронен мой дед:
в минутах десяти от прочного мостка
через быстротечный оросительный канал,
где могла бы перевернуться
и оборваться жизнь
моя и попутчиков. Отличный образ –
тот мост, как сегодняшний день,
соединяющий мои
подпитые вчера
и все мои рабочие завтра…
29.03.25, Алма-Атинская ул., возле автовокзала
***
Я никуда не спешу, байке.
Рыльце моё в пуху
и маточном молоке.
Вези меня в белый мир,
клокочущий, как эфир,
и не забудь прибавить скорость,
я ничуть не расстроен,
только встревожен малость…
А если захочешь,
высади меня в Кемине,
я там подорвусь
на коровьей мине,
дойду своим ходом
или на ишаке,
довольный,
как Насреддин байке,
исполненный народных анекдотов,
пропахший кизяком и потом…
Копти меня солнце
и ветер меня продуй.
Найду на зелёном джайлоо
белеющий всласть боз уй,
меня там встретят
и подадут бозо…
Сегодня заканчивается орозо,
завтра начнётся айт…
Начнём, карындаш,
нашу весну
с белого, как молоко,
листа?
– Давай…
29.03.25 г., Кемин
***
Красивая девушка, распустившая косы,
танцевала кара жорга и превратилась в птицу;
её прощальный окрик напомнил рёв ослицы,
застрявшей копытом в глине…
Я помню: там, где заканчивались
оренбургские степи,
начиналась жара, раскаляющая стекло и железо;
дорога длилась три дня: верблюды,
вросшие по щиколотку в жёлтый грунт,
стояли как истуканы…
Солончаки, обелиски,
саманные кладбища,
сточенные ветрами,
неподступные,
полу обрушенные дувалы…
Последняя солнечная остановка
была в Туркестане,
пассажиров будили дервиши-попрошайки,
кричавшие нараспев дуа…
Она была молода и худа,
минимум монголоидных черт,
больше – памирская внешность,
нельзя было разглядеть цвет глаз,
они читали хадисы…
«По свидетельству Абу Дауда, Аль-Байхаки, Муслима…»
Впрочем, и тогда я ничего в том не смыслил,
наблюдая её скрытую улыбку
со второй полки (согласно купленному билету);
её египетская худоба,
лицо саманного цвета
отдавали уютом домашнего дастархана…
Долго длилась жара,
стоявшая в степях Казахстана,
и спадала только в Джамбуле,
но она сошла раньше,
когда пассажиры уснули,
все, как один, под воздействием
невиданного гипноза;
и никто не видел,
как она распустила косы,
станцевала на радостях,
довольствуясь малым, –
шалым,
гулким как ветродув,
призывом
с ребристых хребтов Ала-Тау…
Что за чудо и страсть
без свидетелей преобразиться…
Только мне в тот полуденный час
она пожелала присниться…
***
В весеннем есть первоначалии
то нечто, что чудит и коротит:
то самое, к примеру, обострение,
что мартовскими кошками саднит
прокуренное сердце сластолюбца –
он любит кофе с мёдом и табак,
любовь, дающуюся даром и за деньги,
а лучше – за пятак
из мельхиора, никеля и стали;
что не к добру – то к ночи даст добро,
когда, подброшенный с большого пальца,
грошовый повод встанет на ребро…
***
Я хлопнул в ладоши
и поумнел;
всё, что было во мне,
хлынуло с новой мощью.
Я за
тан
цевал
под рост цветов на окне:
они стали рощей
тропической, той,
какую хотел
видеть окрест ветхой хижины…
Я ногу согнул, руки воздел
и сделался обездвиженным
под крап неожиданного дождя,
можно сказать, что дождичка,
по листьям гибискуса, – годы спустя,
на голову мне, вереща и свистя,
птички садились крошечные…
***
Прощание состоится завтра
с куклой, убитой понарошку
девочкой, убитой взаправду.
***
Белым-бело мелым-мело…
Я тело голое оставил
как подношенье белым далям
далёкой, кажется, зимой…
С тех пор прошло немало вёсен
и столько же немалых лет:
я погубил немало тел,
но столько душ спасаю! – в гости
они приходят вечерять
не то ко мне, не то к соседям,
и с виду вроде бы как люди,
но если грим с лица стереть,
то вместе с ним лицо сотрётся
и обнажится естество,
то самое, что замело
в тот год, когда я стал убийцей…
НАЧАР АБА ЫРАЙЫ ¹
В наших домах отключается электричество,
наши дома закрывают на всё глаза.
Уже которую ночь
дикий шамал
приходит с гор,
выворачивает всё наизнанку
и гнёт деревья.
Он бьётся о наши окна,
как больная хищная птица:
она ликует о помощи, но
наши дома закрывают на всё глаза,
в наших домах на всё отключается свет…
07.04., 22:48 p.m.
¹ (кырг.) Плохая погода
***
Ты зачем объявилось, господи,
ты зачем появилась по́среди
дня засаленного,
слишком солнечного для
скоропостижной экзекуции…
«Я заключил союз с проституцией,
чтобы…» 2
Чтобы что?
Чтобы сидеть в черном, как единое пятно
на белой стене, пальто
и наблюдать это спящее,
доставшееся мне за мои кровные
тело?..
На стене гуляют зайчики оторопело,
без приглашения залезшие в окно…
Я отпил вино…
Много дней случалось со мной.
Я выбирался в лунную ночь
купить бутылку, а дома уставал от
замыленных мастурбаций…
Просыпался в ночи:
персонифицированное
нечто бледное, среднее
между одиночеством и прокрастинацией
сидело в креслах,
смеялось и отпивало:
под абажуром смотрелось
вроде бы как вполне себе
человеческим ебалом…
Но вопрос застрял по́среди, где-то
в промежутке между
Амандой, хуй пойми кого и Иветтой:
ты чего тут забыло? Мыло?
Или ещё какую сноровку,
прилагаемую к верёвке…
В общем, ладно, посиди до утра.
Завтра всё мудренее, как говорится:
пересечём российско-какую-нибудь границу,
за которой главенствует субтропическая жара…
2 Граф де Лотреамон «Песни Мальдорора»