Выпуск №25

Автор: Мария Михайлова

Было душно, как бывает в вагоне электрички только летом. Он глубже надвинул на глаза кепку. Теперь она полностью закрыла верхнюю часть лица. Так было спокойнее: он перестал видеть распаренное лицо девушки напротив — она спала, приоткрыв рот и обнажив неровные, плохо запломбированные зубы. Крупные капли пота покрывали лоб, стекали к подбородку и висели там, покачиваясь в такт движения вагона. Огромная сизо-зеленая жирная муха ползала по её лицу, останавливаясь около капелек, обмакивала в них своей шершавый хоботок. Он отчетливо видел, как хоботок проникал в каплю, достигал её дна и таким образом касался лица девушки. В жидкости волосы хоботка неестественно увеличивались, раздвигались и топорщились.

«Как она не чувствует этого? — подумал он. — Ведь она только притворяется, что спит».

В вагоне стало ещё более душно, прибавилось много новых пассажиров, и теперь свободных мест в проходе почти не осталось. Поезд шёл без остановок, и он не мог понять, откуда они появляются, эти люди.  Они злобно переругивались, толкались и спорили из-за пустых мест.

Окна вагона были открыты, но воздух становился всё разрежённее. Пахло конюшней и ещё чем-то прелым, как в помещении, где долго хранятся овощи.

Он посмотрел в окно, но того, что он думал увидеть, не было: вся поверхность стекла сплошь была занята насекомыми. Они расположились в несколько слоев. И те, что были наверху, усиленно работая лапками и туловищем, пробирались вниз. Мальчик, сидевший у окна, ладошкой правой руки время от времени надавливал на эту копошащуюся массу, и мужчина видел, как у основания пальцев выступает жижа грязно-красного цвета. Потом также спокойно мальчик подносил ладонь к глазам, минуты две с интересом рассматривал то, что прилипло к ней, а затем вытирал руку о синюю вельветовую курточку. Зловоние исходило от этой курточки, на вид такой свежей, но в тех местах, к которым прикасался мальчик, уже покрывшейся бурым налётом.

Неожиданно толпа отпрянула назад, и он увидел пробирающегося к нему щуплого человечка в нелепой жокейской шапочке, едва прикрывающей макушку. Человечек что-то злобно и пронзительно кричал.

«А, он требует, чтобы я показал ему билет. Это контролер.»

Человечек остановился, вблизи он оказался настоящим карликом. И визгливо произнёс: — Ну же, я жду. Ваш талон.

Мужчина в кепке суетливо задвигал ногами, привстал, потом сел опять и начал беспокойно шарить по карманам. В левом кармане пиджака, куда — он помнил это отчетливо — сегодня утром был положен билет, не обнаружилось ничего. Ничего не было и в карманах брюк. Мужчина, виновато и пугливо озираясь, как бы ища сочувствия у окружающих, беспомощно развёл руками. Он сознавал свою оплошность.

«Куда же я его всё-таки дел?» — успел подумать он, но в это же мгновение толпа недовольно загудела. Прислушавшись, он сумел разобрать несколько отрывочных фраз: — Его необходимо высадить. У него единственного нет талона, а туда без талона не пустят.

Голос рядом, по-видимому, женский, заинтересованно спросил кого-то: «А как же ему удалось сесть? Ведь нас же всех проверяли!»

Он мучительно старался вспомнить, где же он мог потерять талон, но кроме приятного ощущения прикосновения картонного прямоугольника к руке, когда он получал талон в окошечке кассы, ничего не вспоминалось. Ему было ужасно стыдно, он чувствовал, как все злобно и вызывающе смотрят на него.

— Ну, так что будем делать, товарищ? — неожиданно басом спросил контролер. Мужчина поднял глаза: теперь рядом с ним стоял брюнет с курчавой бородкой и здоровыми белыми ручищами, почти по локоть видневшимися из рукавов пиджака. — Высаживать, что ли? — и вдруг весело и смачно рассмеялся.

Толпа радостно закивала.

«Как же меня высадят? Ведь поезд не останавливается… — испуганно подумал мужчина. — Придётся прыгать, но я попаду под колеса. Постараться крепко держаться за поручни. Если мне дадут хоть несколько секунд, я смогу выбрать место, где падать не так страшно. А если просто выкинут?»

Но его уже подталкивали к дверям, и он только успел заметить, что люди, стоявшие особенно близко, старались по мере возможности не задеть его, пялились, пропуская его вперед. Некоторые из них гадливо морщились и что-то, скосив глаза и стараясь не упускать его из виду, презрительно шептали соседям. Последнее, что он увидел, была старушка в сером вязаном платке с огромной дырой посередине, сквозь которую виднелся пергаментный с нежно припухшими венами череп. Она сосредоточенно шевелила губами, закатив к потолку слезливые глаза. Очевидно, молилась.

В следующее мгновение он уже стоял на перроне. Ни боли, ни удара он не почувствовал.

«Всё-таки я удачлив, — подумал он. — Легко отделался».

Он оглянулся: поезда не было, но по едва заметному дрожанию рельсов он понял, на какой бешенной скорости тот пронесся. Только теперь он по-настоящему  испугался, но ещё раз вспомнив о своей удачливости, прогнал страх.

На душе стало спокойнее. Даже как будто радостно. Он попробовал засвистеть, но звук, который он издал, не был похож на свист — скорее, это напоминало сдавленное шипение. Мужчина огорчился и замолчал. Достал из кармана платок и провел им по лицу. Платок, пропитавшись потом, потемнел и набух. Обратно в карман его класть было нельзя. Человек злобно выругался и отшвырнул его в сторону. Услышал тяжелый звук падения и сразу же оклик. Повернувшись, он увидел деревянную скамью, на которой сидели два старичка. Видно было, что они только что прервали свой разговор. Лицо одного из них ещё хранило выражение, какое бывает у пожилых людей, которым выдается поболтать часок-другой.

Старички были одеты одинаково — в белые брюки, кое-где уже поистрепавшиеся, но еще вполне приличные, и шелковые тенниски. Тряпичные полуботинки, тщательно смазанные зубным порошком, уже успели запачкаться. Маечки-тенниски смутно напоминали женские комбинации.

В руке одного старичка была клюшка, сломанная и туго перевязанная внизу синей изоляционной лентой. Ближе к краю скамьи стояла клетка с зелёной древесной лягушкой, издававшей мурлыкающее гортанное кваканье.

Подойдя поближе, он остановился перед старичками и, сняв кепку и неловко помяв её в руках («Почему я так волнуюсь?»), спросил название станции.

Старички переглянулись и молча радостно закивали.

Он повторил свой вопрос. Ответ был тот же, только кивание стало более энергичным, а старик, сидящий справа, приподнялся и дружелюбно протянул ему руку, как бы желая познакомиться. Рука была покрыта зелеными волосками и чем-то неуловимо напоминала лягушачью лапку, только без перепонок и с более короткими фалангами.

«Если я не отвечу на рукопожатие, этот милый человек обидится — но я не могу. Сделаю вид, что просто не заметил его жеста.»

Старичок, очевидно, правильно истолковал возникшее замешательство и, стыдливо отдёрнув руку, спрятал её за спину.

Продолжая улыбаться как ни в чем не бывало и давая понять, что он не сердится, старик кивнул головой по направлению того, что находилось за спиной мужчины, как бы показывая, куда нужно идти.

Мужчина обернулся и увидел здание станции, которого почему-то ранее не заметил. Смутившись своей невнимательности и допущенной бестактности, он поблагодарил старичков. Сделав несколько шагов, он обернулся и ласково помахал рукой сидящим на скамейке, но они уже не обращали на него никакого внимания, всецело поглощенные рассматриванием пожелтевшей фотографии, на которой он, как ему показалось, неожиданно разглядел свою улыбающуюся физиономию в возрасте десяти лет. Но может быть, это был просто какой-то другой мальчик. Все-таки точно определить было трудно.

Кроме этих старичков на перроне никого не было. И это казалось странным: ведь был воскресный день, а кому неизвестно, что делается на подмосковных станциях в дни летнего отдыха.

Мужчина почувствовал, что с трудом передвигает ноги. Посмотрел вниз и понял в чём дело. Перрон был скользким от налипшей грязи. Ноги буквально увязали в ней, и отрывать каждую приходилось с неимоверным усилием. При этом раздавался резкий звук вынимаемой из пустой бутылки пробки. Ещё звук был похож на щелканье бича.

«Что за безобразие! Грязь как в конюшне. Неужели нет уборщиц? Не может быть. По штату полагается. Представляю, как здесь люди ходят, когда дождь. Кувырком скатываются под колёса, наверное. А ещё говорят о безопасности движения. Будь у меня время, сходил бы, куда следует. Ну, да черт с ними. Добраться бы быстрее до кассы, взять билет, а там — через двадцать минут — Москва».

Становилось невыносимо жарко. Он почувствовал, что солнце страшно напекло голову — где-то обронил кепку. Хотел сделать из носового платка что-то вроде повязки, но вспомнил, что выбросил его, и расстроился. Даже не расстроился, а рассердился. Рассердился на своё недотепство, на неумение устроить всё по-человечески. В кои-то веки выбрался за город — поваляться в траве, послушать пение птиц — и на тебе, куда-то засунул билет, потерял кепку, выбросил платок.

Видимо, поднялся ветер. Он это решил потому, что видел, как загибаются углы афиш, неплотно приклеенных к стендам, как перемежаются обрывки газет и прочий вокзальный мусор. Ветер был даже сильный, потому что мужчина услышал, как загрохотала где-то жестяная банка. Но он не чувствовал никакого облегчения. Солнце спустилось ниже и жгло теперь лицо. Лучи ударяли в окна здания вокзала, и их отсветы били прямо в глаза так, что он почти ничего не видел, вернее — всё кругом расплывалось в каком-то мутно-белом мареве.

Его снова охватило беспокойство, когда он увидел, что почти не приблизился к станции. Он удвоил усилия и сразу очутился перед стеклянной перегородкой, за которой сидело человек пять миловидных девиц, что-то усердно вычисляющих на счетных машинках.

На стекле была надпись: «Говорите в окно». Мужчина постучал по стеклу — кудрявая девушка повернула голову и, приветливо улыбаясь, пошевелила губами. Что она сказала, он не расслышал: перегородка, очевидно, была звуконепроницаемой. Он наклонился и отчетливо произнес: «До Москвы». Девушка как-то удивленно тряхнула головой. Мужчина порылся в карманах, намереваясь достать мелочь. «Отсюда билет стоит не более 40 копеек», — подумал он. Но тут же обнаружил, что не захватил с собой денег. «Неужели не найду такой мелочи?». Действительно, в углу кармана, где всегда собираются крошки, он нащупал две монетки. Плотно захватив их двумя пальцами, он вытащил их наружу и протянул девушке.

Подняв голову, она, по-прежнему улыбаясь, смотрела на него. Мужчина повторил свою просьбу. Тогда она, хихикнув, быстро вскочила и побежала к своей соседке, протянула ей ладонь. На ней лежали две пуговицы. Прижавшись губами к уху подруги, она что-то быстро зашептала, показывая на мужчину и беззвучно хихикая.

Он подождал минуты две, пока уляжется этот взрыв веселости, и настойчиво проговорил: «Мне билет до Москвы. Пожалуйста». Эти слова произвели  мгновенное действие. Сразу посерьезнев и приняв деловой вид, за минуту до того хихикавшая девица подошла к окошечку и, почмокав губами, отрицательно покачала головой.

Всё это начинало его раздражать. И неизвестная станция, и пустынный перрон, и старички в теннисках с неизвестно откуда взявшейся его детской фотокарточкой, и дурацкое стекло, и невнятно шепелявящая девица…

«Надо уезжать, и скорее». Но минуту подумав, он решил, что уезжать сейчас не имеет смысла. Поезд обратно будет, кажется, только через два часа. За это время он успеет побродить и посмотреть местность. Всё же лучше, чем жариться на солнцепёке в ожидании электрички.

Он сошел вниз, стараясь не касаться перил, производивших совершенно отвратительное впечатление: заляпанные руками сотен пассажиров, они блестели на солнце, словно смазанные маслом.

Очутившись на обычной проселочной дороге, он постоял в нерешительности, не зная, куда идти. Невдалеке белел забор, чем-то привлекший его внимание. Подойдя к забору, он услышал возню и писк. Так пищат маленькие слепые котята, попав под ноги.

Доски забора были сучковатые, неровные, покрытые белесой краской. Кое-где она облупилась, и была видна незащищенная желтая матовость дерева. Щели были достаточно большими, и мужчина решил посмотреть в одну из них. В нос ударил запах пищи — нет, это был скорее запах той жижи, которою поят свиней. Приторно едкий, он заполнял всё пространство.

Присмотревшись, он увидел некое подобие очага, сложенного в дальнем углу двора. Возле очага суетилась женщина. То приседая на корточки, то отбегая в сторону, она производила движения, видимо, имеющие целью раздуть потухающие угли. Женщина была немолода. Пряди волос неряшливо свисали по обеим сторонам лица. Самого лица разглядеть не удавалось. Во всяком случае виднелось только что-то плоское и белесое.

Наконец её старания увенчались успехом. Котел, стоящий на углях, опять стал распространять удушающий запах. Очень довольная этим, женщина села на землю, откинула мешающую прядь и стала ждать. Она сидела почти неподвижно, только туловище её слегка раскачивалось из стороны в сторону. Но вдруг она быстро вскочила. Резко выпрямившись, выкрикнула что-то. В ту же секунду из кучи тряпья, находившегося неподалёку, с радостным визгом выкатилось что-то живое, розовое, за ним другое, третье. Дети… Их было очень много, возраста почти одинакового, что-то от двух до четырех лет. Некоторые уже научились ходить и, приподнявшись на кривых ножках, покачиваясь и хватаясь руками за воздух, спешили к матери. Другие ползли, тыкаясь личиками в землю, но не плакали — а, отдохнув, продолжали свой нелегкий путь. На вид они были очень крепки. Круглолицые и упитанные, они не были похожи на бледных городских ребятишек. Барахтаясь и визжа, они очутились рядом с матерью. Окружив её и выказывая явное нетерпение, они что-то по-своему лопотали.

Только теперь мужчина заметил, что их головы неестественно велики и как-то прозрачны. Лиц их тоже невозможно было рассмотреть, но чувствовалось, что они удивительно похожи на мать.

Он взглянул на женщину и увидел выражения удовлетворения и гордости на лице. Она ласково поглядывала на свое потомство и что-то собачье сквозило в её взгляде.

То, что она приготовила, было налито в длинную грязную лохань с налипшими по краям остатками пищи. С диким радостным визгом дети набросились на еду. Им пришлось почти лечь на землю, потому что они ели прямо из лохани. Мордочки их принимали ожесточенное, жадное выражение. И по мере того, как убывала пища, они становились всё злобнее. То там, то здесь уже слышался плач или шум потасовки. Звуки, которые они производили, походили на рычание собак. Плакали они, скуля и подвывая.

Вдруг мужчина почувствовал, что за ним следят. Он перевел взгляд и понял, что женщина заметила его. Она стояла теперь в метрах пяти от забора, тело её было напряжено, она вся подалась вперед.

Как человеку, застигнутому на месте преступления, ему стало не по себе. Он постарался придать своему лицу выражение самого обычного любопытства. Одновременно ему захотелось успокоить женщину, показать ей, что его визит не принесет её никакого беспокойства. По изменившемуся силуэту он почувствовал, что ему это удалось. Женщина обмякла, напряжение спало, она подошла поближе, и он увидел, что она по-своему грациозна. Продолжая медленно ступать вперед, недоверчиво приподняв брови, она проговорила:

— Что же вы стоите здесь так долго? Постучали бы. Войдите. Калитка рядом.

Мужчина послушался и оказался внутри обычного дачного дворика, с цветочными клумбами и парой-другой грядок редиса, клубники и всего того, что так любят разводить подмосковные жители.

Пока они шли по дорожке, женщина говорила: «У нас как раз время обеда. Могу предложить вам присоединиться к нашей трапезе. Не церемоньтесь. Мне редко удается что-нибудь готовить — ребятишки на пятидневке, а я всё по столовым, да по буфетам. Но сегодня вся семья в сборе, и у меня воскресный обед».

Воображение услужливо подсказало только что виденную картину: лохань с коричневой жижей, испачканные злобные мордочки зверят — и ужасный запах.

«Лучше отказаться. Мы почти не знакомы. И сразу же принимать приглашение?! Нет, неловко».

Женщина продолжала болтать, но он почти не слушал её. События сегодняшнего дня постепенно всплывали в памяти и, выстроившись, превратились в фантасмагорическую картину.

Мужчина почувствовал, что небывало устал. Единственное, чего ему хотелось — это посидеть хотя бы минуту с закрытыми глазами. Хозяйка провела его в дом и, угадав по лицу о его состоянии, улыбнулась: «Вы, наверное, очень устали. Сегодня выдался страшно жаркий день. Уже вечер, а солнце и не думает садиться», — и она показала на распластавшийся в небе оранжевый лик солнца.

Мужчина почувствовал себя нехорошо. Воротник рубашки впивался в шею, и он болезненно ощущал прикосновение его края. Под мышками ткань намокла. Брюки помялись, вытянулись на коленях. На ботинках лежал такой слой пыли, что определить их цвет было невозможно.

«Боже, как я устал! И вид у меня совсем непрезентабельный. Похож на шпану. Как же эта милая женщина решилась пустить меня в дом?»

Они прошли через кухню и попали в просторную комнату, обставленную как попало, т. е. ненужной, старой мебелью, какую годами сводят на дачу. Какие-то кресла с провалившимися сидениями и засалившимися подлокотниками, облезлый колченогий стул с круглыми бурыми пятнами от горячих кастрюль и сковородок, топчан с крутыми ножками, твердо упершимися в пол.

— Вот здесь можно прилечь, — сказала женщина и подвела его к топчану. Лежанка ничем застелена не была, мужчина сел на доски и даже сквозь одежду ощутил их шершавую поверхность. «Спать здесь будет не очень-то удобно». В изголовье был свален ворох одежды. Постаравшись придать ему форму подушки и слегка взбив её, он преклонил голову. Ноги на досках не помещались: пришлось их сильно согнуть в коленях. Ещё немного поворочавшись, мужчина наконец устроился. За этими приготовлениями ко сну, которые казались ему столь важными, он совсем забыл о хозяйке. Оказалось, что она не вышла из комнаты, но сгустившиеся сумерки почти скрывали её фигуру, только лицо по-прежнему было белым и невидимым. Она стояла так тихо и неподвижно, что ничего не было странного в том, что он забыл о ней. Казалось, она насторожилась и чего-то ждёт. Он подумал, что ждет она благодарности, что было бы совершенно естественно.

— Спасибо, — прозвучало в темноте, но женщина не шевельнулась.

«Где же она будет спать? В доме больше нет комнат, а я занял единственную кровать.»

— Может быть, мы как-то поместимся вдвоём, — страшно смущаясь предложил гость. Видимо, именно этих слов и ждала она, потому что сразу же подошла к топчану и села, всё так же выжидательно всматриваясь в него.

Вблизи она казалась моложе и привлекательнее. Он отодвинулся от края, уступая ей место. Она легла. Неловко приподнявшись, он заглянул ей в лицо. Теперь её веки были сомкнуты, но сохранялось ощущение, что она продолжает следить за ним из-под опущенных ресниц. И его опять обожгло это тревожное, ждущее выражение лица. Она не шевелилась, но стало понятным, чего она ждёт. Мужчина попытался нежно обнять её, но она резко повернулась, охватила его за шею и, притягивая к себе, больно прижалась к его губам. Лицо её было совсем близко, и он узнал девушку, которая когда-то бросила его. Невероятность происходящего заставила его оттолкнуть прильнувшее тело. Но оно ещё сильнее и настойчивее прижалось к нему, страстно шепча какие-то слова, перемежая их судорожными вздохами и всхлипами.

 

… Проснулся я от яркого света, бившего в глаза. Свет проникал снаружи. Я постарался очнуться и сразу понял, что разбудило меня. Я вспомнил, куда положил билет. Болван, как я мог забыть это. Он лежал во внутреннем кармане пиджака, куда я кладу обычно самые важные документы. Я вспомнил, что положил его именно туда, несколько раз по дороге проверял, там ли он, а вот в вагоне — надо же — туда и не посмотрел.

Я облегченно вздохнул. Радостное чувство небывалой радости, спокойствия, беспечности охватило меня. Я лежал и думал, что стоит мне сейчас протянуть руку, дотронуться до пиджака, нащупать карман… и через секунду заветный талон будет у меня. Я представлял себе ощущение того блаженства, которое, я это знал, почувствую, когда буду держать в руке этот прямоугольный кусочек картона. Я отдалял и отдалял минуту, всё время возобновляя в себе это чувство предвосхищения. Наконец, я протянул руку, ощупью нашел карман и почувствовал его. Маленький, неожиданно холодный и острый, он прижался к подкладке кармана. Я не мог заставить себя вынуть его, потому что радостное беспокойство моё достигло предела. Я прикасался к нему пальцами, и холодная гладкая поверхность нежно отзывалась на прикосновение. Я как бы заново знакомился с ним. Верхний и нижний края были остры необыкновенно, а в середине, на небольшом расстоянии друг от друга я нащупал три маленькие дырочки.

Другую свою руку я положил на шею в том месте, где билась сонная артерия. Бугорок её приподнимался и опускался твёрдо и ритмично. Несколько минут я поглаживал эту твёрдую жилку, норовившую выскользнуть из-под пальцев. Наконец мне удалось поймать её. Тогда я вынул правую руку из кармана пиджака. Предмет, зажатый между пальцами, пронзительно сверкнул.

Я приложил его к пульсирующему бугорку и радостно, с наслаждением надавил на него.