Выпуск №26

Автор: Артём Пудов

 

Первая нота (январь)

Начинаю думать, а вместо стихов прорываются молитвы и проклятия. Подлая мысль о бессвязной, мутной ошибке из мозга выходит покурить. Может, вовсе молчать и строчно, и внутренне, а вспоминанье о тебе кисловато и тупо, как дать штангу жирафу, макароны – дельфину, лютню – слону, и в момент тревоги довольненько сглотнуть. Из кома проблем вырастают предельные состояния, где на нити повис Арлекин, жмёт руку Барабасу, что учит жить. Год начинается перемещением из центра внимания в угол самостояния, ведь вместо общественной пользы всё же хочется высечь кристалл полусчастья в океанском погружении наивном, малонадёжном… А крыть доводы волков лунным воем и умственным издёргом, чванством, словно царапины компотом лечить, найдя в паре слов неуместных бесконечный, удобный, поворотоназадный насест…

 

Ошибка в файле (февраль)

Когда чище, умнее, честнее жить на полу – пиши пропало. Хабалистое пение в ржавой машине, стоявшей под окном. Кто-то письма жёг и плясал, когда входил огонь в листы, как в масло кинжал. Удивительный пир, омерзительно-чудной, но мир в зачатке лучше любого хама, твердящего лишь про джунглей закон; прекраснее зачёркнутых фраз и стёртых отношений, от которых уже слегка тошнит. Хотя помыслы высокие слить хотели в слепо-глухо-немом недобытке — они живы, без ложного стыда и наморщенных лбов. Будет ли день открытием колумбовским, но без жара конкуренций, или ночь расцветом нового склада ума без крушения старого — каждому решать. Но — парадокс — даже в учительстве разум горит и руки дрожат…

 

Другое время (март)

Один взгляд на фотографию — наступает мнимо спокойный день. Находить алмазы в навозе наконец-то надоело. И смотришь в стену, будто не сходит равнодушный сон. А где явь, и где зыбкая грань между сказкой и былью? Что прощаешь другим — не прощаешь себе, да под страхом откровения по-другому мышление скачет. Когда глупость предъявлена миру — приходится двигаться ей вопреки, но если сделано это близким и умным — лишь прозрение дальше несёт, на крыльях орлиных, в сноровке леопарда. Забытая горечь возникнет, опасней гуннов для Рима, а за окном — сверхдолгая зима.

 

Нет мистики (март)

В моём отношении к тебе никакой нет мистики, хотя чувствуют и сердце, и мозг пере-высоту. Ещё немного, и погаснет свет — родится новый день, но как безалаберно и странно находиться у чужого порога! Если б кто-то сказал мне лет десять назад, что жизнь сюда развернётся — плюнуть оземь и уйти. Бормочет классик: «не сравнивай», а и без этого всего презрение к белому цвету лишь у тех, кто чёрного перебрал. Смыслы подличать, в ругани век коротать как утраченные признаки превосходства, хотя не держится честное слово на всепрощения стезе. Уйти легко, а вот до финального дыхания ли оставаться — другой вопрос, где Геракл рвёт Медузу Горгону, и даже около ноля без скачков с «А» на «Б» приходится платить по счетам.

 

Кто (апрель)

Посмотрим, кто кого переупрямит…

Н. Мандельштам

На ощупь проверять пространство, а добрых вестей насильно не ждать. Приходила беда, оставляла знаки внимания, но разбросанные книги больше портят атмосферу. Кто Нероном кривлялся во сне, узаконив падение надежды; кто плевком на многомудрых пифий обозначил пленение муз, только б замки строить из песка. И всё же кто-то с особым удивлением смотрел на бесконечные толпы, причём в мыслях о руле и ветрилах поднимался на долю секунды к небу. Ведь напряжённое верчение пальцем у виска – испанский стыд и копейное коварство.

 

Радуюсь (апрель)

Дьявол играет нами, когда мы не мыслим точно…

М. Мамардашвили

Сегодня проснулся, и вдруг ощущение потери времени, как Заратустра на краю бездны играет с мячом. Вышел на кухню, и бьет в голову подлючая мысль: «Не то», словно боги-изверги мечут громы и молнии африканским или индейским ладом. Если сесть за стол — бесовские неточности скользят по телу, а в озверении не напишется ни строки… Под болью часто не помогут лекарства, под страхом гаснет выбор, нести свой крест между тёмным и светлым или шуткованием вписаться в сумрачный день, когда мрак стоит двадцать четыре часа, а люди безыскусны в поисках добра с кулаками, зла с привкусом мёда, компромисса, который вдруг ни к чему не ведёт. Жизнь замкнулась от легко разбитой посуды до зачитанного тома Мераба, да бешеный ветер вырвался из наглухо закрытого окна … …но радуюсь, ведь перед глазами — не топь и не огнь.

 

Из минуса в плюс (май)

Архонту с его тончайшей хитростью всегда будут противны проблемы простолюдинов, как не выводится из минуса плюс, хоть ты падай в обморок, хоть яды глотай — к простой поговорке «нет худа без добра» приклеился огромный зажиревший вопрос, и словно в тропиках полная потом футболка, голова забивается бестактными приметами, хладнокровными примечаниями, лже-добротой с пере-агрессией. Мир в цифре не то чтобы мир в западне проблем, а хрупкость тишины вряд ли нарушают верное слово и горькая дума. Потом, через силу пытаешься в подражании предкам звёзды считать, а не ворон. Лицемерие — драный костюм, и даже если близко к телу, всё равно дорога к ужасу бескрылия под меты сквернодеев-пауков.

 

НИКОЛАС БРУНО

Сразу замечу: я анти-фанат «ужастиков» в том или ином виде. Во-первых, жизнь иногда выдаёт результаты явно похлеще. И тогда отвернуться от беды, о чём, полагаю, часто думают многие из нас, уже нельзя. Во-вторых, называемое, обозначаемое, распахнутое до предела, перестаёт быть тайной и уже не вызывает священный трепет. Поэтому налёт лёгкой мистики я как раз воспринимаю. А как адекватно показать его в кино, в литературе или, наконец, в арте? Да ещё и чтобы, по Хлебникову, «радугой стожарною вспыхнул морок наших дней»? Задача экстремально сложная.

Вот и работы известного американского фотографа-сюрреалиста Николаса Бруно в основном меня не заинтересовали. Бруно страдает сонным параличом, и большинство фото произведений навеяно именно болезнью автора. Вместо иносказания, расширения смысла, что свойственно сюрреализму в его класс/ическом изводе, здесь я вижу скорее попытку шокировать «в лоб». Можно провести параллель с противоположным, комедийным жанром – «туалетный юмор» быстро привлекает внимание, но сразу же и отталкивает часть аудитории от себя. Конечно, фотокошмары Николаса Бруно не столь «быстрорастворимы», однако, на мой взгляд, есть повод задуматься, всё-таки к какому зрителю обращены его фотографии.

Но у Бруно есть как минимум одна работа, которая резко выделяется среди множества других. Она более креативна, и к ней не подойдешь с наскока вроде: «О, ну, ужас какой». Такой всплеск реакции отнюдь не «глубоководное погружение» в ассоциативную цепь, возникающую и при беглом взгляде на фотографию, и, разумеется, при более внимательном. За картинкой неприглядной земли, «ещё одного» апокалипсиса проглядывает… потерянная мечта. Учёные многократно подчёркивают потребительское экологическое отношение современного человека к природе и называют текущее время «новым вымиранием» по аналогии с прошлыми периодами истории развития жизни человечества. Странная, почти измождённая женщина, которая уже белого света не видит, как грошовая марионетка, нагибается, и платье спадает с её обнажённой груди. Вряд ли её можно сейчас назвать красивой. Да что там – язык не повернётся. Хотя образ манит представить её молодой и, как знать, вдруг она – Наина из «Руслана и Людмилы» Пушкина? Эдакое «чудовище из завизжавшей прорвы», по Михаилу Генделеву, или «с лазурным мозгом», по Мандельштаму?

Если заветная мечта пропадает или её разрушают – жизнь как минимум погружается в тонкий слой пыли. Человек начинает напоминать манекен – здесь они, без голов, стоят вокруг женщины. И возникает явное ощущение – искусственным людям без права на что-либо здесь уютнее, чем страдающей женщине. В обличье ведьминском, монструозном или просто в теле обыкновенного человека, завершающего этап мучительного диалога с природой, «чревовещанья гор? столоверченья рек?», по Олегу Юрьеву. Не исключён и вариант пребывания этой женщины из фотоработы Николас Бруно в концлагере – не осязаемом гитлеровском, а во внутренней тюрьме. Там верховодит конфликт. И сон разума порождает чудовищ.

 

 

НА ОДИН ГЛОТОК

—

Глаза направлены к былому, словно кончилось время.

—

Опьянел между предчувствием радости и невозможности счастливого исхода.

—

Будешь правдивые доводы слушать, что стали цикутой.

—

Иногда грустен и солнца луч.

—

Восторгайся мною, раз для смеха нет повода.

—

Заканчивался день, и вдруг притих новый.

—

За дверью снег кристальной памяти верен.

—

Если скука, лучше книгу Перемен после поваренной открыть.