Выпуск № 26
Автор: Юлия Кокошко
***
Все полевки, едва проклюнувшись из петита
или ссыпавшись из мешочной почты,
отворив на пол-ока земную повесть
между трав, цветущих в маститом и в мелком штиле,
непременно втюхаются в проекцию «поле»,
в его отуманенный взор, в золотой камзол…
Где ни выгнут поступь за день-деньской, и
там смекнут понюх и еще щепотку
пассии и уносят к себе в покои,
и нора шаг за шагом станет – поле.
И теперь все вокруг измеряют полями,
сводят снег не к громадам башен и ассамблей,
пропилей, стапелей и псевдоучителей,
но к десяткам и кучам футбольных полей…
Кто же лжет нам, что полевые девы
не стремятся расширить свой кругозор?
Ведь у этой мерной воронки нет предела!
Лишь ревнивицы мыши, потупив взор,
замечают: не сгрызшие парочку астролябий
есть презренные низкогляды.
Кто-то пишет из одного мешка с посланиями в другой,
спускаясь от мерзлой Альфы к пестрой южной Омеге:
вообрази, дорогой,
убедительность этого вздорного снега,
его варварских, параноидальных гор –
с сорок три Москвы или с семьдесят Петербургов.
Ах, какая обуза!
Как до черта однообразны атрибуты
снега! Где прохлаждается табунщик?
В рекордсменах? В ином сумасшедшем месте?
Кое-кто строчит из постпакета портовой Омеги
в мусорные бумаги Альфы:
подскажи, мой ангел,
кто такие Москва и Петербург?
Полевую кухню моей души скребут
кошачьи твари:
все не вспомню, где стлалось мое существованье,
посреди исхоженных, но залитых белилами городов?
Что оно такое? Не музыка, но сумбур?
Можно ли передать его словами?
Или это снежное поле ничьих следов?
***
Заслуженная прелестница, кто радовала собой мир
весь век и еще чуть-чуть, вдруг чувствует:
опять сошла всемилостивая весна, и над
конструкциями деревьев намечены мелкими
зелеными мазками скорые кроны. И как
по случаю не учинить во дворе празднество –
и не кликнуть поклонников, коих и всегда было –
ешь не хочу, а за столько лет истинно разрослись!
И что ж, что на день сейчас – вошли в голубей,
она все равно помнит их имена, особенно того –
опалового пера, в насечках шамуа и сепии, и
хлебосольно всех потчует. А когда ей пеняют:
птиц вредно кормить хлебом, прелестница
надменна: птиц! Но это не птицы. И потому
ссудила воздыхателям – лучший сорт, и даже
растратилась на чрезвычайное: круассан
позолотит бородинский мрак.
А та, что прошляпила украсить собой хоть
полстолетия, но ведает, как столовать птиц,
пасет внука двух лет и ядовито интересуется:
кажется, искатели вашего сердца ведут
паразитический образ жизни? Еще бы
не помнить имена, когда они тезки…
Альфонсы, да?
И вдруг встрепенувшийся двухлеток врывается
в сборную обожателей – и с восторгом топчет
их праздничные яства. И обедающие в панике
мечутся, сталкиваясь крылами, и вспархивают
в воздух, сбивая друг друга, а двухлеток
набрасывается на промедливших – и колошматит
песочной лопаткой, и пускает победные кличи.
Варвар, варвар, сын и внук варваров, кричит
Заслуженная. Даже завистливые подружки
моих кавалеров не заработали эту кару!
Так превратись в коршуна и падай
в расщелины! Нет, пусть одна твоя половина
станет гарпией, а другая – пепельным кондором.
Я уверена, гордо говорит варварша, внук –
будущий полководец!
Военачальник сатанистов, ответствует вековая
кормящая: ничего, мы переживем и переклюем
всех воителей!
И слышит, как над ней распелась редкая птица
Весенняя Радость… Или у нее звенит в ухе?
***
Мне прислано сообщенье: зеленые колпаки,
заказанные безвестным – видимо, дикобразом
или тем, кто так же патлат, –
готовы, их прерывает игла,
а в примыкающих – шишки из стразов,
тоже куча мала.
Но так запальчивы и легки,
что вместо птичьего рынка слов
с легкостью вознеслись по резьбе стволов
и стали – табун сосновых голов.
Вам же содеян другой колпак –
для некоторых эскапад,
фригийский, он пламенеет, как вечный праздник,
по канту – подкисшие мины сатрапов.
Вы можете выходить в нем в парк,
но каждый его надевший становится горлопан
и всякая шантрапа.
Изделие уже распахнуло пасть,
чтоб прикусить ваш кумпол,
но внезапно его объяла скука.
Образец закопался где-то на высоте,
под ним расстилается то ли степь,
то ли залежи отвратительных новостей,
и придется вам до него долететь.
Я отвечаю: ваше посланье
из нескольких дубоватых строк-перекладин –
оно же голодный клич шакала,
возможно, на что-нибудь намекает,
но вы на редкость безвкусны.
Так что следуйте дальним курсом –
к собственному чепцу,
а мне алый колер совсем не к лицу.
***
Что за вещички, чье добро брошено поперек дороги?
Тот, кто ведает все, отвечает дознающимся:
отрешенные листы когда-то принадлежали деревьям.
Снег – собственность зимы. Его сияние временно
принадлежит самому снегу. Или все-таки солнцу?
Как торчащие из снега замерзшие, окрученные бисером
спицы полыни принадлежат – полыни или мастерской
стекляруса. А может, снежному ковру, который видит
в них – свои узоры. Все видимое принадлежит зрящим
взорам. Как и песьи и птичьи расписки на снегу
подброшены песьим и птичьим, в крайнем случае
ими распорядится поземка, что вот-вот их сдует.
Или кто-то перепишет их печати на свои. Видимо,
это спорное имущество.
Надпись прутом на снегу: «Ты псих» – принадлежит
снегу и каждому, кто читает ее и в миг прочтения
превращается в психа.
А за кем числится это бесстыдно раскинувшее створы,
раскрывшее себя высям пальто и склеенная из козьей
шерсти шапка с сидящим на макушке яблоком?
Потертые перчатки двумя шагами дальше? Верно,
тому, кто вчистую упарился этой зимой. Но, скорее,
наряжение сброшено потому, что выписалось из моды,
а хозяин решил обновить свой гардероб.
Если хотите, подберите со снега оборванную пуговицу –
и будет вам талисман, и богатство вас заприметит.
А чья это сумка? Ну, ясно же, тайный благотворитель
сподобился поддержать бедных мира сего, в чьих
карманах ночует ветер, и подбросил им собственные
денежки. А на ту печаль, если вдруг защемит сердце
от всех сокровищ, он оставил вам телефон – чтобы
вызвать скорую помощь.
Тем же, кому назрело смыться от прошлых грехов,
приставить к себе новое имя и новую жизнь
на благо обществу, наш гуманист отказал свой паспорт
и кое-какие документы: дерзайте!
Кстати об отсутствии здесь подписей – кроме песьих
и птичьих. Вероятно, ангелы-экскурсоводы вознесли
сего праведника с этого места – на прогулку в верхние
сады. И напрасно крюкохвостые и роскошнокрылые
пускали сирену и прозванивали воздух.
И в конце концов, что за тяжбы о спорном имуществе –
чье, кому? Разве не знаете, что все здесь принадлежит
Вседержителю? Даже сказанные вами слова сомнения
принадлежат не вам.
Острая неприязнь к снегу
Уехать, немедленно! Исчезнуть куда угодно, но
не стоять под непрерывным снегом, заклеивающим
мне очки, безнадежно вымаливая у горизонта
какой-нибудь передвижки и листая провальную историю
собственной жизни. Снег преследует идею –
подмять под себя все живое. И зиме столько лет,
что не выглядеть ни конца ее, ни начала. Похоже,
все зимы объединились против меня в нескончаемую
одну. В город глубокого промерзания, город-макабр,
в пляску мертвых деревьев, что подворовывают друг
у друга стылые па, и на них бесстрастно взирают
сотни утерявших зрачки обмороженных окон.
Мелкие управленцы светофоры нахлобучили на себя
серебристые генеральские папахи, уличные скамейки
превращены в насыпь. В логово, где отлеживаются
осыпанные градом зимних пуль деревянные ратные.
Снега столько, что он явно ставит – на почитателей
изумляющих величин, несметной численности.
А на фото из дальних земель – алое поле анемонов,
румянец миндальных деревьев вдоль дороги.
Если разговориться о чем-то рядом с цветущим
миндалем, тема конечно же будет осмыслена
совершенно иначе.
Как в иностранном ресторане, когда не знаешь
язык и выбираешь блюда – по аппетитной картинке
в меню, так видишь прекрасный пейзаж на присланных
из дальних земель фотографиях – и тут же назначаешь
там встречу самым любимым друзьям, с кем не виделись
тысячу дней. Неужели не соблазнит их сей
божественный вид, оазис, почти мираж посреди
не слишком счастливого прохождения земного?
А потом то один, то другой приглашенный не явились
на встречу. Лучше будем считать, что они ждут,
а динамщицей прослыву я.
Почему чем больше говоришь об отъезде, чем чаще
назначаешь встреч под экземплярами цветущего миндаля,
тем надежней все планы вылетают в трубу?
Из официального сообщения:
О сроках полного накрытия снегом всех и вся
неизвестно, но работа продолжается ударными темпами.
Возможно, магический ямб превратится для меня
в летательный аппарат?
Сбежать, уехать, вылететь в трубу!..
***
В кафе, где мне довелось обедать, позади вдруг
взвился дружный застольный хохот: старались
сразу семь или больше сил. И осмеяние было –
восторженная какофония. Слышались клаксоны,
вставшие в пробке, и водохлеб-водосток, переливы
опустошенных бутылей и фырканье лужи
с купающимися воробьями, кровавые куски мяса
летели в шипящую сковородку, а барана пропихивали
в новые ворота. Стонали опоры моста – и близилось
обрушение, визжала пила и хрюкали деревянные
ступени, слышалось, как звенел мешок старинных
монет, который кое-кто нарисовал себе в воображении,
и гоготало весеннее дерево, защекоченное птенцами-
листочками. Пищало гнездо голодных клювов, чавкала
и чмокала урна с уличным мусором, кашляла от хохота
дверь в старом парадном, и кто-то наступил
на кошачье блюдце с головой пьющей…
Раскатившееся эхо приплетало и дальний пейзаж –
тоже, судя по всему – полное посмешище.
Хорошо, что со мной не было приятеля
с музыкантским ухом. Ибо в сем разнотравье он бы
наверняка бессердечно оспорил меня: не лужа
с воробьями, а яростные колеса заваленной колесницы,
и не дерево, а скрежет зубовный пня, куда на миг
присела корзина ягод, а старцу нечем слизнуть их.
И не чавкающая сковородка, а карточная игра,
где плюют на пальцы и считают взятки, в крайнем
случае – пожар в магазине дамского белья.
Наконец, не прошитая качкой дверь, а варвары
топят в рояле вереницу клавишей – или утка зовет утят
на воды. А мимо всех волокут на свалку истории
тучу галош, а они скрипят, хлюпают и цепляются
за каждую уличную занозу. К тому же я не упомянула
вывернувшийся из переулка южный ветер, да,
южный: его догонял плеск моря. А у пилы было
лишь три клыка – для исполнения в жалких три аккорда.
Как бы наш спор не затянулся – и пришлось бы
не удваивать, но учетверять предметы, что все
как один недостоверны. Это ли не особо крупное
мошенничество? За которое конфискуют –
все перечисленное, какового у нас, конечно же, нет.
А ну найдется?