Выпуск № 26

Автор: Маръа Малми 

 

НОВЫЙ ДОМ

 

У мамы важный урок. Она к нему неделю готовилась и пропустить не может. А у Илмы кашель и сопли. «И куда с таким счастьем в садик?» — вздыхает мама и берет Илму с собой на работу.

Вот мама странная. Какое же это счастье? Счастье, это когда высокая температура. Тогда все дома, и можно весь день слушать сказки или смотреть мультики, а мама то и дело заходит в комнату, чтобы побыть рядом. Она спрашивает: «Ну что, ангелок, ты как?» и приносит клюквенный морс.

А сегодня оставить Илму не с кем. Поэтому она берет упаковку платков, брызгалку в нос и безропотно натягивает свитер с горлом. Урок у мамы будет интересный. Не со словами, а с картинками.

Мамина школа не в школе, а в библиотеке. У Илмы счастье с соплями то и дело, поэтому она там уже бывала. В классе обычно все сидят и пишут. А мама стоит впереди всех. Следит, чтобы правильно писали и отвечали громко.

Забавная у нее школа. Вроде все взрослые, некоторые старые уже, а говорить и писать не умеют. Это из-за того, что они приезжие, объяснила мама.

Илме в школе нравится. Там все наоборот: она как будто взрослая, а мамины ученики как будто дети. Она все слова помнит. И звуки правильно произносит. И не ошибается — «иду в киоску» или «купила в киоска». Что за смех!

Вон та тетенька морщит лоб и отвечает громко, не путается. Вот эта молодая в очках чаще молчит и краснеет. Мама ей подсказывает, и та повторяет. Малость тормознутая. Илма за нее однажды ответила, потому что сколько можно ждать. За это ей от мамы потом влетело. Теперь Илма молчит и на уроках рисует. Пускай сами справляются, без нее.

А вон тот дяденька с последней парты — его Илме жальче всех. Он седой, а ему снова учиться приходится. Отвечает он тихо, почти не разобрать. И слова вроде называет верные, но так коверкает, что Илма с трудом понимает. Мама его переспрашивает: «Скажи громче, не бойся, ты все правильно говоришь!» И дяденька всякий раз кашляет и говорит чуть громче. Мама хвалит его и поворачивается к следующему.

Слова и звуки сегодня только утром. А потом мама принимается рассказывать про художников Финляндии, которые жили давно. Она показывала картины. Некоторые Илма видела в музее.

Больше всего ей нравятся дети, которые несут ангела с поломанным крылом. Мальчик с картины смотрит прямо на Илму. Ей всегда становится совестно, что ей так легко и весело, а мальчику тяжело. Он вроде бы и не упрекает Илму, а ей все равно не по себе. Далеко, наверное, ему нести этого ангела. Интересно, сколько он весит? И лечить потом его придется долго. Поить из соски, может быть? У мальчика явно нелегкая жизнь, не то, что у Илмы.

— А теперь пусть каждый нарисует свой дом, — отвлекает Илму мама от размышлений.

Она раздает карандаши, краски и большие листы из папки.

— Но я не умею рисовать, — волнуется тетенька, которая всегда напряженно морщит лоб, чтобы ответить.

— Не страшно, — улыбается мама. — Просто попробуйте! Я уверена, что свой дом может нарисовать каждый. Представьте то, что вы любите.

Она выходит из кабинета, чтобы предоставить ученикам свободу. В тишине все задумываются, уставившись на белые листы. Потом один берет карандаш, другой берет карандаш. Илма сидит на задней парте. Ей хорошо видно, что рисует дяденька с седой головой.

Он берет охристый мелок и долго-долго красит лист. На песке вырастает белый дом с плоской крышей, а рядом – невысокое черное дерево без листьев. На рисунке все такое горячее, что Илме немедленно хочется пить.

— Надо нарисовать реку, — говорит Илма. — Где тут река?

— Я не умею рисовать реку, — шепчет ей мелок. — Я Охристый, я песок рисую. За реки у нас отвечает Синий.

Илма достает из коробки другие мелки и протягивает седому дяденьке. Он только глядит на нее, но мелки не берет.

— Тут совсем нет травы и кустов, — говорит Илма.

— Потому что их нет, — отвечает дяденька.

— Ты все неправильно нарисовал!

Илма берется за дело. Синий быстро рисует реку, которая течет рядом с домом. Зеленый красит траву и листочки на дереве. Красный мелок пару раз тюкается в крону, изображает на дереве сливы.

— Вот! — радуется Илма, протягивая дяденьке рисунок. — Вот твой дом!

— Нет, это не мой, — говорит дяденька и переворачивает листок.

— Но мы же старались, — говорит Илма. — Мы хотели, как лучше.

— Все хотят, как лучше. Хотят менять. Не надо менять. Надо, как я хочу. Как мой дом был, такой пусть будет. Кто не хочет такой мой дом — это их дело. Я их не звал. Не надо менять мой дом.

Дяденька говорит медленно, подбирает слова и кивает, глядя на Илму глазами черными и сухими, как старые таблетки акварели. Ей становится не по себе. Как будто снова на нее смотрит мальчик, несущий ангела с поломанным крылом. Смотрит с картины и как бы говорит: ну что ж ты…

Охристый ерзает в ладони у седого дяденьки, как малёк, случайно заплывший в огромную твердую раковину с обломанными краями. Илма вынимает Охристого из этой раковины аккуратно, чтобы не дотронуться до ее трещин, и склоняется над новым листом:

— Хочешь, мы нарисуем тебе все, как было?

— Не надо, — говорит дяденька. — Как было — уже нет.

— Тогда мы нарисуем тебе новый дом.

Мелки принимаются за дело. В новом доме появляется стол, а над ним часы. Много стульев и много чашек. Яркая лампа на потолке и разноцветные занавески на окне. За окном течет река и растет лес. Над лесом светит горячее солнце, но пить от него не хочется. Хочется жмуриться и улыбаться.

— Ему понравится, — перешептываются мелки и налегают на бумагу.

— Тебе нравится? — спрашивает Илма, когда все готово.

Дяденька смотрит на рисунок, как смотрят на фотографии чужой семьи в журнале.

— Ладно, — произносит он в конце концов.

Такой ответ никого не устраивает. Илма сжимает губы. Мелки недовольно ерзают коробке, шушукаются. Они привыкли, что их всегда хвалят. Пожалуй, стоит начать заново.

— Дай-ка мы снова нарисуем! Кому нарисовать дом?

— Кому нарисовать дом? — громко переспрашивает Илма.

Но другие мамины ученики справились сами. На картинке у тетеньки с морщинами много воды, а рядом дом с трубой и окошком. У тетеньки в очках — холм, второй, третий, за ним плетень, за ним стоят коровы, похожие на собак. У кого-то на листе многоэтажки, у кого-то приземистые хижины. У кого-то земля, а у кого-то жара.

Все показывают друг другу свои рисунки.

— Вот тут я жил, — указывая на верхнее окно, говорит молодой мужчина.

— Здесь обычно сидела бабушка, — говорит женщина с первой парты.

— Сюда мы кладем траву. Коровы едят сухую траву! — говорит та, которая в очках.

— Сено! — подсказывает Илма.

— Сюда мы кладем сено, — соглашается та.

— У нас всегда была рыба, — добавляет тетенька с морщинами и сморкается не хуже Илмы.

Каждому Илма дает новый нарисованный дом. Она больше не пытается исправлять чужие рисунки. Потому что не хочет, чтобы на нее смотрели, как мальчик, несущий ангела. Она сама хотела бы нести ангела вместе с этим мальчиком.

«Пусть будет второй на всякий случай», — говорит она, подходя к каждому маминому ученику и вручая свой лист. Последний рисунок Илма дарит седому дяденьке. На нем она нарисовала маму, себя, мальчика, который смотрит с картины, и второго, который не смотрит. И ангела, которому вылечили крыло. И всех учеников.

— Вот!

— Кто это? — спрашивает седой дяденька.

— Это все мы.

— И где тут мой дом?

— А мы его тебе строим. Твой дом — это мы.

В класс заходит мама.

— Мы нарисовали дома для всех! — кричит Илма.

— Илма! Ох, извините, не с кем было ее сегодня оставить. Она, наверное, мешала?

Дяденька не отвечает. Он прикрыл ладонью глаза. Все остальные шумят и смеются. Урок окончен, скоро домой. Дяденька сейчас похож на того ангела с картины, который потерял возможность видеть из-за надетой повязки. Илма смотрит то на дяденьку, то на картину. Прикидывает, сомневается.

— Вот интересно, он тебя тяжелее или легче?

— Спасибо, уже легче, — невпопад отвечает дяденька.

Илма не удивляется. Мамины ученики часто отвечают не то, о чем их спрашивают. Они не понимают самых простых вещей.

Дяденька отнимает руку от лица, берет рисунок Илмы и убирает к себе в тетрадь. Его черные глаза блестят, как будто в таблетку акварели капнули воды из банки.

— Дети никогда не мешают, — говорит он маме.

Потом все расходятся по домам. Илму дома ждут мультики и сказки.

 

 

 

МУЗЫКА ЕГО ИМЕНИ

 

Им было по пути. Они могли бы идти вместе. Но Йенни всегда его обгоняла.

Едва отпускали с уроков, как она натягивала куртку и срывалась с места. Первая выхватывала стоящий у забора самокат и летела на нем в тот самый двор.

Они оба жили в квартале новых зеленых домов. Чтобы туда добраться, нужно пройти насквозь тот самый двор. Слева от тропинки — заросли рябины. Справа — лужайка, сплошь покрытая опавшими листьями. Листьями высоченных деревьев, которые выросли еще в те времена, когда никаких домов тут вовсе не было.

В углу того самого двора притаилась заброшенная детская площадка. Йенни заводила самокат в рябинник, бросалась с разбегу на скрипучие качели и замирала в победном ожидании: она снова первая!

Радоваться тут было особенно нечему. У него же нет самоката. И Йенни понимала, что радоваться нечестно. Но все равно радовалась.

Самокат давал ей несколько минут ожидания. Она сидела на упругом колесе и, стараясь дышать потише, наблюдала, как он входит во двор, как идет по тропинке, как заворачивает на детскую площадку и приближается к качелям. Она следила за его приближением и крутила в руках золотой кленовый лист.

Когда он пришел в их класс, Йенни поначалу никак не могла запомнить, как его зовут. Сложное имя, состоящее не из букв, а из музыки. А потом подобрала его имя на гитарной струне — и сразу запомнила.

Йенни уже неплохо управлялась с гитарой. Пока ее старший брат Матс играл соло, она ловко перебирала две басовые, держала ритм известной Евиной польки. «Ох, Ева-Ева, когда же вся твоя полька целиком поместится в моих пальцах?», — думала Йенни. У нее даже мозолики рядом с ногтями уже наросли. Йенни гордилась ими и впивалась в струны еще усерднее.

Если легонько ударить по камертону, в воздухе повисает длинный звук «онннггг». Вот его имя. Одноклассники зовут его просто «Тунг», он откликается. Они не знают, что его имя – музыка. Йенни запомнила, на какой струне, каким пальцем зажать, чтобы снова услышать его имя, когда рядом никого нет.

Однажды Тунг принес свистульку в школу. Глиняный лягушонок, свистит заливисто. Тунг наигрывал на лягушонке и смотрел на нее своими умными глазами, в которых никогда не прочитаешь — горюет он или радуется. Йенни хотела похвастать своими гитарными мозолями, в самый нос ему ладошку выставила, пальцы растопырила когтистой лапой — гррр. А он не понял, отмахнулся от ладошки. Лягушонок на пол упал, раскололся.

Больше Йенни к нему в школе не приближалась. Ждала его, покачиваясь на колесе. Отталкивалась ногой.

Тунг входил во двор, не спеша поворачивал к детской площадке, вскидывал голову. Лицо у него, как у смелого лесного зверка. Никогда не прочитаешь — прыгнет на тебя или удерет.

Тунг медлил мгновение и клал руку на второе колесо, которое рядом. Йенни дожидалась, когда он дотронется до сиденья, глядя прямо ей в глаза с немым вопросом, и тогда отталкивала его своей левой. Отталкивала сильно, чтобы он отступил на шаг. Растопыривала пальцы с мозолями, чтобы было заметно. И кричала ему прямо в лицо: «Тут занято!» Дыхание при этом у нее становилось таким горячим, как если бы с разбегу сделать огромный глоток только что сваренного какао.

Тогда он убирал руку в карман, смотрел на нее напоследок своими непонятными глазами и уходил прочь. Через какое-то время и Йенни спрыгивала с качелей. Дыханье у нее остывало, замедлялось, сердце уже не билось, как рыскающий в ветвях дикий зверок. Она забирала свой самокат из рябинника и медленно катила домой.

Так с самого начала повелось. Когда он в августе пришел в их класс. Когда разбил своего лягушонка. Когда впервые попытался покачаться вместе с Йенни.

Сегодня же Тунг отошел от качелей, но направился не в сторону дома. Он повернул обратно и стал смотреть, как по двору шагает человек в сером комбинезоне и равномерно шумит. В руках у человека была труба. Он выдувал с лужайки опавшие кленовые листья.

Человек был очень аккуратный. Он не пропускал ни одного листа. Трава на газоне становилась снова чистой и зеленой. Как хороший пастух собирает своих овец, так труба собрала все листья. Они улеглись вдоль тропинки широкой золотой рекой. Гребни ее волновались и чуть блестели на солнце.

Йенни вытянула шею, спрыгнула с качелей. Мальчик присел и, кажется, что-то искал в листве.

Она подошла ближе.

— Не наступи! — крикнул он.

Она поспешно сделала шаг назад.

— А что там у тебя?

— Не видишь?

И тут кленовый дракон повернул к ней косматую голову, потерся мохнатым ухом о землю.

— Чего уставились? Чешите мне бока, — велел он.

И сыто заурчал, когда они принялись ворохаться в его кленовом оперении. Повернулся на спину, подставил пузо, желтое и нежное, как у цыпленка. Замахал лапками в воздухе. Лапок у него было шесть. А голова крутилась, как у совы — полный оборот вокруг шеи.

— Как ты его нашел?! — радовалась Йенни, наглаживая дракону брови и длинные усы.

— Да так. Смотрю — лежит.

Человек в сером комбинезоне закончил работу и понес в машину оборудование. Проходя мимо них, он строго сказал:

— Вы тут чего? Разлетится же опять по всему двору!

— Без паники, — крикнула Йенни. — Мы за ним проследим.

На следующий день она притащила щетку для собак и печенье. То, что не доел дракон, доел Тунг. А щетка пригодилась, чтобы чесать дракону спинку.

Теперь им было чем заняться. Каждый день они вдвоем на самокате мчались после школы к месту, где устроил себе лежанку кленовый дракон.

Он по очереди пускал их к себе посидеть на спине. Он недовольно щетинился и мел хвостом, когда они слишком громко смеялись. Он остро пах кунжутом и сушеными грибами. Он топорщил крошечные кленовые крылья, которые росли у него по всей спине в два ряда. И пугал, что сейчас поднимется в воздух. Но был слишком тяжел для этого. Он называл себя Великим кленовым драконом и рассказывал старинные легенды про сотни воинов с копьями и стрелами, которые не смогли его одолеть.

— Конечно, не смогли, гляди, какая у тебя твердая чешуя, — восклицала Йенни, хватая прутик и пробуя проткнуть жесткие кленовые листья.

Но спустя неделю кленовый дракон исхудал и покрылся темными пятнами. Он опустил свои мохнатые уши, спрятав под ними глаза от солнечного света. Все чаще он вжимал голову в плечи и подтягивал лапы к подбородку, стараясь свернуться клубочком. Его некогда пышный хвост вяло трепыхался на ветру. От пожухшего оперенья исходил запах прошлогодней травы и подвала.

— Кхи, кхи, старый я стал, пора мне.

— Куда ты собрался? — спросил Тунг.

— Меня ждут. Завтра поеду. Всех кленовых драконов вывозят за город, когда наступают холода. Мы не любим холод. У нас золотая кровь.

— А как же мы без тебя?

Кленовый дракон замолчал и отвернулся. Йенни положила его голову к себе на колени.

— Миленький, давай ты всегда будешь с нами? Мы станем о тебе заботиться.

— Не выйдет, — промурчал он в ответ. — Снег я не перенесу. Скоро пойдет снег.

— Мы возьмем тебя к себе!

— Я слишком огромный и дикий, чтобы жить у вас дома, — сказал дракон и вяло шлепнул по земле хвостом. Попал по луже. Раздался звук, похожий на всхлип.

На следующий день дракона уже не было. Тунг стоял на месте его лежанки под высоким облетевшим кленом. Белка суетливо догрызала обломки печенья.

Йенни подергала Тунга за рукав.

— Пойдем хотя бы покачаемся.

Она добежала первая, как всегда, и поудобнее устроилась на качелях. Тунг шел медленно и когда подошел, не положил руку на сиденье и не взглянул ей в глаза. Он стоял, опустив голову, глядел под ноги.

Йенни спрыгнула с качелей.

— Послушай, он там сейчас со своими. Он сказал: «Я к своим». Он сказал: «Меня ждут»! Ему там будет лучше, правда.

И она привычно толкнула его. Толкнула как в те дни, когда не позволяла садиться рядом с собой. И во рту ее снова стало горячо, так горячо, как будто в ней вскипела золотая кленовая кровь.

Тунг поднял на нее глаза. Глаза смелого лесного зверка. И улыбнулся, как только он умеет — одной стороной. Его улыбка похожа на заколку, которая расходится с одной стороны, чтобы цоп — и поймать непослушную прядку на лбу.

Тут Йенни вспомнила, что у нее в рюкзаке кое-что есть. Кое-что такое, что точно понравится Тунгу. Она вытащила из рюкзака блокнот. В нем лежал сухой кленовый лист. Золотой, настоящий. Он пах карамельным сиропом.

Теперь Йенни и Тунг вместе качаются на качелях. Качаются и рассказывают друг другу легенды про сотни воинов, которые не могли одолеть кленового дракона. Они сочиняют про него настоящую балладу. Йенни может сыграть ее на двух басовых струнах, а Тунг и без лягушонка неплохо насвистывает.

Тунг качается на качелях, помахивая солнцу кленовым листом. С ним вполне можно пережить зиму. А Йенни украдкой дотрагивается камертоном до железной качельной стойки. И двор оглашается радостным «онннггг».

 

 

 

КРЕПЧЕ КРЕПКОГО

 

Проспал!

— Ну почему вы не разбудили?!

Тимо выскочил в кухню, на ходу впрыгивая в штаны.

— Потому что деревья никуда не убегут, они деревья, — сказал папа и намазал хлеб маслом.

— Сядь, сначала позавтракай нормально, — сказала мама и налила кофе.

Но Тимо уже запихивал ноги в кроссовки. Сегодня же День объятий с деревьями! Вся школа соберется в парке на праздник. Там будет музыка. И газировка. И печенье. И, может, все побудут добрыми в такой день. Ведь это же День объятий! Тимо год его ждал.

Училка Улла Сорвари объявила, что к десяти утра всех желающих приглашают в парк в их районе. Тропинка в парке уже украшена разноцветными стрелочками.

По этим стрелочкам Тимо бежал во всю прыть. Вот уже слышны голоса, вот уже видна толпа школьников, среди которых маяками высятся учителя.

Тимо на бегу здоровался со знакомыми и вертел головой, но все деревья по обе стороны тропинки были заняты. Каждый обнимал свое дерево и так улыбался, что было ясно – здесь не присоседишься.

Тимо тоже хотел поскорее прильнуть к чьему-нибудь стволу, но никак не мог найти подходящее дерево. Незанятыми оставались елки, но они не подпускали к себе, растопыривали лапы. Елкам Тимо говорил: «Дай пять!», задевал за их щекотные ладошки и летел дальше.

Вот же – отличное дерево! Гладкий ствол, ветки не мешают. И почему его все пропустили? Тимо с разбегу прыгнул к нему, обхватил, прижался щекой к шершавому боку. В носу остро запахло лесом, и Тимо даже зажмурился, чтобы не чихнуть.

Он не сразу услышал, что рядом все смеются.

— Глянь, чего наш-то олух опять учудил.

— Выбрал пару по себе, придурок.

— Ага, вот вцепился, не отдерешь.

— Ну-ка тихо! Тимо, Тииимооо, ты ошибся, ну-ка глазки открывай, — запела в ухо училка Улла Сорвари. – Ты обнимаешь не дерево, а столб уличного освещения.

Тимо открыл глаза. Не может такого быть. Вот же, он уперся в него лбом – дерево. И наощупь дерево. И на запах. И на вид.

Тимо поднял голову. Абсолютно гладкий столб до самого верха. Без веток. Наверху лампа прикручена. Она не горит, светло на улице. Светло, радостно, все смеются.

В горле у Тимо стало пухло и горячо. В носу уже не пахло лесом. Там налилась соленая капля, сквозь нее не пахнет. Тимо шумно втянул ее в себя. Он все испортил. Он ошибся.

Дома Тимо рассказал папе на ухо про свою беду.

— Будь выше этого, сын! Любой может совершить оплошность. А впредь – повнимательнее.

Папа хлопнул его по плечу и немного растряс, чтобы в животе распрямились горькие жилочки. Из-за них и пончик с помадкой в рот не лезет.

Легко сказать – будь выше этого. А как это сделать? Это же столб. Выше него только сами деревья.

Перед сном Тимо мечтал, что за ночь вырастет выше столба и тогда уж похохочет. Над всеми с вышины. Вот уж посмотрит, как разбегаются в ужасе эти гадские Коскинен, Яксола и Хака. Да, пожалуй, и училка Улла Сорвари пускай бежит вместе с ними. Нечего было выбирать дурацкое место со столбами! Выдрать бы оттуда все эти столбы. Был бы Тимо великаном, обязательно так и сделал бы. А сам обнял бы все самые лучшие деревья в лесу.

Жаль, что таких высоких никого на свете нет. Даже папа не смог стать таким высоким. Да и просто натопать ногами на этих гадских одноклассников папа вряд ли смог бы. Тимо представил себе, как папа топает ногами. Не получилось. Папа, топающий ногами, это фантастика. Нет, он не струсит. Просто он какой-то другой. Не из топающих.

Тимо не мог заснуть. Он все думал и думал про этот дурацкий столб, из-за которого ему теперь так стыдно. Вспоминал, как обнимал его и чувствовал себя счастливым. Пока Коскинен, Яксола и Хака не изгадили всё счастье своим ржанием.

Столб, наверное, совершенно беззащитен перед холодами. У него даже нет коры. Голая древесина. Нет листьев, которые приятно шелестят, когда ветер. Нет иголок, по которым переливаются капли дождя. Нет корней, которые помогают держаться в непогоду. У него ничего нет.

На следующий день Тимо захватил с собой оранжевый шнурок. Второй давно потерялся. В лесу прогуливались редкие старички с палками для ходьбы. Мама с такими палками тоже уходит на прогулку, когда говорит, что весы, наверное, сломались.

На деревьях остались приметы вчерашней любви. На осине проволочкой был примотан флажок. Среди веток березы застрял воздушный шар с муми-троллем. Кое-где на ветках были повязаны бантики. На повороте у толстой сосны остался веселый плакат, призывающий обнимать деревья.

Тимо подошел к столбу. Постоял рядом. Подождал, не произойдет ли чего. Но ничего не происходило. Тогда дотронулся пальцем. Погладил ладошкой. И наконец обнял столб двумя руками. Прижался. Уткнулся лбом, как вчера.

— Ну и пускай ты не дерево. Мне тебя от этого еще больше обнять хочется.

И столб благодарно потеплел в ответ.

— Если бы ты знал, как мне хотелось, чтобы и меня кто-нибудь обнял, — шепнул он. – Я смотрел на то, какими счастливыми становятся соседние березы, сосны и даже елки, эти недотроги. Я и мечтать не смел, что и меня кто-нибудь обнимет. Разве что из жалости.

— И ничего не из жалости. Просто мне показалось, что ты мне подходишь. Мне удобно с тобой. Я как тебя увидел, так сразу и подскочил — помнишь? Теперь не брошу тебя.

И Тимо торжественно повязал на столб оранжевый шнурок. С тех пор он бегал к столбу каждый день. От школы километр, он засекал в приложении на смартфоне. И обратно к дому столько же. Отличная прогулка.

Когда долго не было дождей, он поливал столб водой из бутылки. Рассказывал ему про свои успехи и неудачи. Про флорбол и лыжи. Про то, как бабушка учила его обниматься – крепче крепкого. А иначе и обниматься не стоит. Ему так этого не хватало. Бабушка обнимала его так сильно, что он ощущал себя всего. Ощущал, что он существует на свете. Бабушка отправилась в Лапландию ухаживать за летучими оленями Йоулупукки. Вот уже год она присматривает за ними. И Тимо обнимал столб крепче крепкого, как умела только она, бабушка. Иногда просто необходимо кого-то обнять крепче крепкого, чтобы почувствовать, что существуешь.

Столб шептал ему, что видел за день. И о том, что тревожило его по ночам. Однажды дядьки ковыряли его железными крючками и щипцами, и столб плакал, потому что ему было больно, как если бы ему чинили зубы. Тимо утешал его, гладил по шершавой холодной спине. Он вычитал, что есть такие тетушки, которые любят вязать разноцветные пледы для деревьев и столбов, и раздумывал, где бы познакомиться с такой. А пока он накрутил на столб свой второй шарф из кусачей шерсти.

А весной все увидели, что на столбе появился росток.

— Ты знаешь, что у тебя скоро появится веточка? Наверное, с настоящими листьями. Или с иголками. Тогда мы узнаем, из какого дерева ты создан, — сказал Тимо столбу.

И они стали ждать, когда на ростке развернутся листья. Гадали, перебирая разные названия.

— Может быть, я рябина? — мечтательно спрашивал столб.

— Для рябины ты толстоват, — с сомнением качал головой Тимо.

— Толстая рябина имеет право на счастье.

— Конечно, имеет. Просто я имел в виду, что ты не похож на рябину.

— На дуб я тоже не похож.

— Не всем же быть дубами.

За этими упоительными разговорами, пытаясь разгадать тайну, они провели много часов. И вот почка проклюнулась. Из нее вылез цветок шиповника.

— Это же чудо! Как это могло получиться? – удивлялись все, кто проходил мимо.

А гадские Коскинен, Яксола и Хака пытались допрыгнуть, чтобы сорвать цветок. Да где им. Училка Улла Сорвари сказала, что столб, вероятно, сделан из древесной стружки. И вероятно, он такой старый, что в нем образовалась щелочка, в которую занесло семечко шиповника. И вероятно, семечко нашло для себя отличную питательную среду, раз решило выпустить корни и стать растением. Училка Улла Сорвари так любит объяснять очевидные вещи! Как все взрослые, которые выращивают цветы только на клумбах.

— Не слушай никого, — сказал папа, когда они вместе с Тимо пришли посмотреть на шиповник. — Столб вырастил цветок, потому что он теперь не один. У него есть ты.

Папа тоже умеет неплохо обнимать. Крепче крепкого! Хватит, чтобы почувствовать, что существуешь на свете.

 

 

 

ДРУГ ЗА ДРУГА ГОРОЙ

 

Моника неслась по улице сломя голову. Ей нравилось спешить. Пока спешишь, кажется, что тебя где-то ждут.

Но на детской площадке ее опять никто не ждал. Моника добегала туда слишком быстро. И каждый раз ругала себя за это. А вдруг, если бы она повременила, если бы плелась туда медленно, как плетется из магазина старушка Ку-ку, может быть, за это время у крутилки или лазалки кто-нибудь появился бы? Кто-нибудь, кто поболтал бы с ней.

Моника пару раз пыталась плестись. Но у нее не получалось. Когда тебе восемь, ноги гораздо быстрее твоих желаний.

В этот раз Монике пришлось притормозить. Что-то больно кольнуло ее прямо в пятку. Она поковыряла пальцем в туфле и выудила камешек. Обычный серый камешек из каменной крошки, которой посыпают тротуары, чтобы зимой никто не поскользнулся.

— Брось меня обратно, — велел камешек писклявым голосом.

— Зачем?

— Брось, говорю, так надо. Тут мое место.

Моника послушалась и бросила камешек перед собой на асфальт. Еще три шага — и вот он, поворот на детскую площадку. Там качели. Но Моника не двигалась с места. Как от такого уйдешь! Маленький, а разговаривает.

Вот она, например, когда была маленькой, совсем не умела говорить. Она этого даже не помнила, ей мама рассказывала. Моника тыкала во все подряд и говорил только одно — у! А потом научилась.

Камень блеснул ей в глаз одной из своих граней, как будто подмигнул:

— Ну чего тебе?

— Давай с тобой поболтаем.

— Попробуй.

Вопросов было сразу столько, что Моника не знала, с какого начать. И вообще, как начать разговор, если ты — девочка, а твой собеседник — камень?

— Почему ты попросил, чтобы я тебя бросила?

— Дорога — наша судьба. И сходить с нее не надо.

— Наша — это чья?

— Ты что, не видишь?

Камешек завертелся на асфальте. Он был не один. Рядом обнаружилось еще несколько.

— Онни, Энни, Унни, Понни, Пэнни, Пунни… Всех не упомнишь.

— А тебя как зовут?

— Я Манни.

Моника уселась рядом с Манни на корточки, раздумывая, можно ли взять его в руки.

— Ладно, бери, если на время. А то голос сорву, пока до тебя докричусь.

Моника осторожно взяла камешек, положила на ладонь. Рассмотрела со всех сторон. Тот приосанился, расправляя невидимые плечи и придавая себе важный вид — хоть рисуй.

— Манни, расскажи про вас.

— Да чего там рассказывать. Мы из дробилки. У каждого своя семья. Про грибы слыхала? Растут в лесу, и каждый знает, из какой он грибницы. Потому что они — семья. Это или есть, или нет. И мы каждый знаем, от какой мы горы. Вот у тебя есть семья? — неожиданно спросил Манни.

— Да!

Моника заторопилась, перечисляя и радуясь, что ей тоже есть, чем похвастаться.

— У меня мама и старшая сестра Вик. И папа с его женой и сыном, но в другом доме. И бабушка в другом городе. И дедушка с другой бабушкой в другой стране. И еще дядя Валериан, но он живет за океаном, я его не видела, честно говоря, никогда. У него жена и дети.

— Как это – не видела?! Вы что же — не собираетесь все вместе хотя бы раз в год, как все нормальные семьи?!

Манни возмущенно запрыгал по ладони, как будто на ней ему стало неуютно.

— Вы не живете по многу дней в тесном и дружном холоде, где каждый чувствует острый локоть родственника?

— Честно говоря, нет. Не припомню, чтобы мы так себя вели.

— Какая же это семья, — сочувственно развел бы руками Манни, если бы они у него были. — Семья, это когда твердо знаешь, что хотя бы раз в год ты окажешься в месте, где все сидят друг у друга на головах! А у вас даже поболтать не с кем!

Моника подбросила Манни на ладони, как будто взвешивая, и швырнула на тротуар.

— Эй, псс, носки в кружочек, куда пошла?!

Но Моника даже не оглянулась. Она решила вернуться домой и смотреть мультики до самого вечера. А Вик с друзьями пускай воображает, сколько влезет. Ей, Монике, вовсе и неинтересно с ними. Пускай Вик со своими друзьями на головах друг у друга сидит. Пускай с ними болтает. А у Моники есть куклы и мультики, и когда придет мама, еще неизвестно, кому влетит за бардак в комнате. Вик всегда торопится и никогда ничего не кладет на свое место.

По тропинке медленно шла старушка Ку-ку. Ее ходунки вязли в песке. Моника чуть не сбила ее на повороте.

— Где пожар?! Ха! Как подорванные носятся!

Когда Моника мчалась мимо, старушка всегда кричала вслед что-нибудь неприятное недовольным голосом. За что и получила прозвище «Ку-ку». Казалось, ей только и было дело, что ворчать на всё окружающее. На редких прохожих, на пустую детскую площадку с Моникой посередине, на крыши домов, по которым гуляет ветер.

 

***

— А я знал, что ты вернешься! — закричал Манни издали, когда Моника на следующий день едва показалась на тропинке.

— Подумаешь! Я каждый день сюда хожу. Вот пойду на горку сейчас.

— Не-а, ты за мной пришла. Что, скажешь — нет?

Моника потопталась, но все же взяла Манни, зажала в кулаке и побежала на горку. Там она разжала пальцы.

Манни вертелся на ладони, подставляя ей все свои грани для лучшего рассмотрения. Одна из них была шершавая, другая ребристая, третья гладкая, как зеркало, в котором отражается солнце. Моника поглаживала Манни по острой макушке и слушала его болтовню.

— Летом с семьей отдыхаем на складе. Осенью-зимой — работаем. Сейчас лето. Но меня этот растяпа на своей таратайке пропустил. Не забрал! К нам два механизма приставлены. Один на дорогу разбрасывает. Другой собирает. Знаешь, как говорят — иногда время разбрасывать камни. А иногда время собирать. Неужели не слышала?

Но для Моники, что бы ни сказал Манни, все было удивительным и новым.

— Так что я, можно сказать, этим летом на курорте бока отлеживаю. По своим соскучился — страсть! Да ладно — одно лето. А вот у меня случай был. Однажды старик Нисканен увез меня в Котку. В отвороте штанины. Я еле выкрутился! Три года семьи не видел. Три года! С трудом вернулся. Зато мир повидал.

— И как там, в Котке?

— Как везде. Снег, ноги, лужи.

Моника засмеялась и погладила Манни по щеке.

— Ох, и достается же вам, малыши… А вы не боитесь, что вас могут раздавить? Вы такие маленькие.

— Не-а, не боимся. Мы крепкие.

— А мне вас жалко. Вон, гляди на того, у скамейки валяется. Он почти с мой кулак! Разве не лучше быть большим?

— Пфф, вот еще! Я стою на дороге, сколько велит мне мой долг. А погляди, что с этим будет.

По тропинке вышагивали компания. Трое взрослых парней отхлебывали из банок и громко смеялись. Один из них, завидев камень у скамейки, пнул его в кусты.

— Ты бы хотела, чтобы тебе дали пинка? — спросил Манни, выждав, когда Моника проводит взглядом взрослых парней. — Вот и мы не хотим! Хорошо быть маленьким.

— Но ведь по вам ходят ногами.

— Много ты понимаешь! В этом наше предназначение.

Мама вчера отругала Вик за бардак в комнате, пока сама Моника сидела за столом и чирикала в альбоме. Вик уже большая. Она носит футболку с плохом словом. Она красит глаза яркой краской. А сколько в ее ухе железок понатыкано — как будто там вылупился еж. И хоть бы одну сережку дала ей, Монике. Хоть бы посмотреть! А еще Вик слушает громкую музыку. Все ее друзья так делают.

 

***

— Ты когда к парикмахеру сходишь, растрепа? Ха! Челки себе отрастят, ничего кругом не видят, носятся оголтелые.

Моника вильнула в сторону от старушки Ку-ку и нырнула в кусты, куда накануне спрятала Манни.

— Опять эта ненормальная прицепилась, — пожаловалась Моника. — Вот чего ей?

Манни, напустив на себя важный вид, перебирался в Моникину руку и многозначительно кряхтел. Наконец устроился, попрыгал в ладони, отряхнул песок.

— Тебе когда в пятку впивается камень, ты что чувствуешь?

— Больно.

— Ну вот! Когда больно, ты хочешь выковырять камень. И огрызаешься на всех. Кто без камня.

— Вот я не огрызаюсь! Хотя я с камнем. У меня есть ты.

— Так я на тебя не давлю! Наверное, старушке Ку-ку отчего-то больно. Может, ей в сердце попал камень. И она живет с ним так долго, что уже не может его выковырнуть. Наверняка это Коппи, от Коппи все сходят с ума. Он очень колючий. Он осколок какого-то снаряда. С такими всегда трудно ужиться. Он даже когда возвращается к нам, наособицу трясется в общей куче. В дробилку случайно попал. Подкидыш.

— Коппи, наверное, очень старый? Как Ку-ку?

— Ты что?! Пфф, мы с Коппи почти ровесники! А я хоть куда, краями крепок, уступами неуступчив, гранями тверд.

— Манни, а как узнать, подкидыш ты или нет?

— Пфф, чего там узнавать. Это сразу видно. В семье все за всех горой. Взять меня. Я сам гора. Хоть и небольшая.

— Хм, везет же вам.

— Это в смысле?

— Ну, вы сами камни. В ваши пятки, выходит, никогда никто не впивается. Значит, вам не бывает больно.

— Много ты понимаешь!

Манни протестующе закрутился на месте.

— Ты хоть знаешь, что такое — принять чужую ногу?!

— Ногу?

— Да, ногу. Иногда нам так больно, что внутри все сминается, как снег в горячих руках. Свой первый раз не забуду. Когда тебя накрывает тяжесть и тьма. Когда ты чувствуешь, как давит на тебя другой человек. А ты должен собрать все свое мужество, чтобы не рассыпаться. Чтобы остаться собой. Привыкнуть к этому сложно.

Моника потрясенно молчала. Манни продолжал.

— Кто постарше, те пообтерлись уже о чужие ноги. Пообтесались. Те без острых углов! Они принимают ногу такой, какова она есть. Не пытаются ее переделать. Не пытаются вонзиться в нее, уколоть. А я вот еще хорохорюсь. Среднего возраста, значит. Вцепляюсь в нее всеми своими гранями. Отталкиваюсь плечами. Пытаюсь заявить о себе. Делая больно. Вот ты меня заметила ведь?

— Заметила.

— Я старался.

— Надо же. Значит, вы тоже все разные. Я думала, вы просто камни. Одинаковые. Твердые.

— Нет, что ты, внутри каждого нежное нутро!

— И у этого вашего, Коппи?!

— У него самое нежное. Поэтому он такой колючий. Оберегает себя от потрясений. В свое время его серьезно потрясли, он с одной стороны даже стал гладкий, как бутылочное стекло.

— Ты не мог бы побыть со мной, Манни? — попросила Моника. — Я верну тебя на дорогу, когда пойдет снег.

И она устроила его в джинсовом кармашке.

 

***

Моника вошла в комнату. Вик лежала на кровати в наушниках с закрытыми глазами. Они не разговаривали уже неделю. Только ругались.

Моника открыла шкаф и начала наводить порядок. Сложила все теплые свитера в коробку, отдельно свои, отдельно Вик. И запихнула ее в дальний угол, потому что они еще не скоро понадобятся. Разобрала все-все футболки и майки по стопочкам. Когда она приступила к вороху носков, кто-то аккуратно постучал ей по макушке чем-то маленьким и твердым — тук-тук-тук.

Неужели Манни? Но за Моникой стояла Вик, один наушник она вынула из своего ежового уха и крутила в руке.

— Откуда ты, девочка? И куда подевала мою сестру?

— Давай я помогу тебе убраться. Мне все равно заняться нечем.

— Давай уж вместе тогда.

Они разобрали до конца шкаф и даже протерли полочки под обувью.

— Как думаешь, Вик, я не подкидыш в нашей семье?

— Разве что где-то на луне водятся такие девочки, как ты. А потом сваливаются нам прямо на голову, — ответила Вик и сграбастала Монику потискать в объятиях.

— А на луне есть горы?

— Имеются.

— Если я кусочек лунной горы, я не против.

— Хочешь, давай вместе порисуем?

— И поболтаем?

— Можно.

 

***

Бдэмс!

Моника с трудом доковыляла до лавочки. Она поскользнулась на повороте, упала и ободрала колено. И куда только подевались тротуарные камешки? Пришлось усесться рядом со старушкой Ку-ку.

Чтобы не заплакать, Моника шипела сквозь зубы, как только что открытая кола. Шипящий во рту воздух остужает боль, это все знают.

— А вот не носись, не носись! Шипишь теперь, как лук на сковородке.

Моника покосилась на Ку-ку, из-за чего слеза все-таки выкатилась и потекла по щеке.

— Дай-ка я.

И старушка Ку-ку ловко выудила из кошелки пластырь и, подув, налепила на колено Моники. Затем она достала пачку салфеток, потом пакетик мятной карамели.

Они обе хорошенько высморкались и запихнули в рот по конфете.

— А у вас есть дети? – спросила Моника.

— Есть.

— Почему вы одна гуляете, а не с ними?

— Ха! Им пятьдесят лет. Они в Ярвенпяя живут. Будут они ко мне ездить гулять.

— Какие же это дети? Это взрослые.

— Много ты понимаешь.

Старушка снова высморкалась и выудила из кошелки куклу с длинными волосами, у которой глаза хлопали туда-сюда.

— Смотри, что у меня. Когда мне было столько лет, как тебе, я мечтала, чтобы у меня была такая кукла. Мечтала, что когда буду большой, то обязательно куплю себе такую. Потом я выросла, ха! И мне стало не до этого.

— Почему?

— Дела. Работа, семья. Взрослые не тратят деньги на мечты. Мы про них забываем. Все нужно делать вовремя. Вот ты о чем мечтаешь?

— Не знаю… С кем-то поболтать.

— Ха! Вот уж мечта. Болтай со мной.

Старушка Ку-ку повертела куклу в руках. Кукла захлопала глазами.

— Вчера увидела ее в магазине. И купила. Но что-то не то… Хочешь?

— Нет, спасибо. У меня дома есть.

— Счастливая.

Ку-ку сунула куклу обратно в кошелку.

— А у меня вот.

И Моника поднесла ладонь к носу Ку-ку. Та подняла очки на лоб и прищурилась.

— Это ты, поганец, в том году мне чулок порвал?

— Пфф, откуда я помню?! Вас много, и вы все одинаковые, — сказал Манни.

— Его зовут Манни, — сказала Моника.

— А я назвала свою куклу Эрнестина.

— Почему именно так?

— Потому что так меня зовут, — сказала старушка Ку-ку, которая, оказывается, была совсем не Ку-ку. — А тебя как зовут?

 

***

С той поры Эрнестина и Моника, когда встречались во дворе, обязательно присаживались на лавочку поболтать и погрызть мятные леденцы. Моника иногда брала поиграть куклу у Эрнестины, чтобы той было приятно.

Манни она выпустила на дорогу. С наступлением холодов к нему вернулась его семья. Теперь они вместе весело хрустят под подошвами зимней обуви, как будто грызут мятные леденцы вместе с Моникой и Эрнестиной. Монни, Мэнни, Мунни, Тонни, Тэнни, Тунни. И сам Манни!

Камешки ловко поддерживают Эрнестину с ее ходунками. И помогают Монике носиться сломя голову и не падать на крутых поворотах. Они продолжают делать свое дело — стоять друг за друга горой. И за тех, кто вышел на дорогу.