Выпуск № 26

Автор: Дмитрий Дедюлин

 

Я ВЫХОЖУ НА ОСВЕЩЁННУЮ ПЛОЩАДКУ ПЕРЕД МОИМ ДВОРОМ

«Я знаю ваши мечты, несчастный мальчик – сказала она мне и заплакала – поверьте мне, нет ничего легче, чем сделать вас счастливым, но будете ли вы счастливы в своём счастье – не собьёт ли вас автомобиль чёрной удачи, и вы поверженный не будете ли лежать в грязи как жук в навозе и дёргать своими конечностями. Подумайте, милый мальчик, такая ли жизнь вам нужна?» Она вцепилась в мой рукав ногтями и шептала мне на ухо, облизывая розовым языком большие губы. Я оттолкнул её и пошёл к выходу – к простой белой «конечно же офисной» двери, задевая локтями по пути кадки с фикусами и шумно дыша и сморкаясь – я периодически подносил платок к лицу, которое было искажено от чрезмерного усилия, которое я делал, чтобы не заорать, не пуститься в пляс и не выкрикивать невнятные оскорбления непонятно кому –то ли Богу, то ли Синклиту Ангелов, то ли Матушке-Судьбе, которая загнала меня в глухой угол, а теперь силится спасти, окутав меня разными тряпками, занавесками, бархатными портьерами и прочей чепухой.

Он сидел на негромкой ветке и громко зевал. Ночной Поэт должен выйти из арки и отлить у серой стены. Всё известно.

Он взмахнул широкими крылами и описал круг под луной. Я всё это вижу, сидя в своей стеклянной банке – я медиум императора.

Через Собачье Поле я прошёл к Вратам Любви и закурил сигарету. («Я – это моё «я», что путешествует между мирами. Сам-то я сижу в Замке Императора.) Сел на железную карусельку и закружился в танце – в танце Луны и Неба, которые призрачно сияли надо мной. Картины прошлого проносились, как слайды на уроке географии в старой пионерской комнате, в пятом Б классе. Вот я стою перед гастрономом, а мой друг Саша, впоследствии погибший в Сербии, пьёт пиво. Вот Марина, курившая сигарету одну за другой, мечтавшая стать поэтом, а ставшая редактором глянцевого журнала. Мы пьём, курим и смеёмся, зелёные ветки липы и клёна шелестят над нами и всё кажется так странно и невозвратно, так обло озёрно и лаяй, что чудовище вылазит и смотрит на нас своими оловянными глазами, а мы исчезаем в темноте.

Чума наступила внезапно. Он с удовольствием смотрел как мёртвые умирают. Как они идут за покупками в магазин, как они сморкаются и потеют, а уже не знают, что инфицированы. Лёгкий запах смерти носится в летнем воздухе и им припорошены городские сады, ресторации, стадионы, лодочные станции и места городских свалок. Дайте место бомжам – пусть они уютно расположатся там – в тени отходов и будут мирно пировать, держа в руке бутылку с недопитым кетчупом, городскую булку и банку с сардинами.

«Ссать на эту Чуму – я орал своему другу – сдохните все! И я буду мёртвый бродить по оживлённому городу – вы умерли и вы живёте – вглядываться в лица прохожих, воровать землянику у каких-то диких бабок на колокольном базаре, на автостоянке бить ногой по колёсам джипов и давать леща замурзанным и нехорошим малолеткам, тыняющимся то тут, то там в поисках какого-нибудь развлечения! Я всё сказал: вы живы, а я мёртв, но буду жить больше и лучше вас – там в царстве Аида, среди призрачных асфоделей».

Он вглядывался в Ночного Поэта. Тот нехороший, с тёмным лицом, шёл из супермаркета и в его пакете позвякивали бутылки. Это был тот же я, только в другом обличии. «Надо подарить ему цветок – лютик или ромашку» – решил он.

Я внезапно встретил Иду. Ида, ты так дорога мне, как голубой небесный цветок, качающийся на голубой ангельской волне в Ницце или Монте-Карло. Там, где рассвет бороздит прибрежные скамейки, а какой-то исхудавший бомж встаёт и кутаясь в пальто закуривает сигарету! Люблю тебя, утреннее море, свежее как капли росы на листьях платанов, как молоко, купленное на селе у бабки, как самогон дяди Фёдора прозрачный как слеза и как поцелуй семнадцатилетней девушки, когда она после дискотеки разгорячена, пьяна. Даждь нам Бог днесь и жажду и спелый хлеб, дабы могли мы утолять себя.

Ночной Поэт пришёл к себе домой и пил водку. А он подглядывал за ним в окно кухни. Как Ночной Поэт (это я) наливает водку в стаканы, чокается с зеркальным отражением своим в дверях.

Я читал записки Александра Невского, тайную тетрадь старца Фёдора Кузьмича, изданные неким благодетельным человеком и тайное блаженство окутывало меня, волна благодарности поднималась во мне, и я плакал, засевая слезами тайную тетрадь и не подозревая, что эти слёзы дадут ростки довольно неожиданные для меня и приведшие меня к определённому результату. Я плакал.

 

 

КУСТ

Как-то всё вокруг точно водосточно, Пантелей, вода несёт всякий мусор и мне некуда податься, везде лужи, островки из пластиковых бутылок и объедков, собачий кал и печальная заря освещает всё это зрелище как ни в чём не бывало. Так и хочется погрозить ей кулаком и сказать: «Померкни!» «Что делать – сказал Пантелей – так повсюду в этом или том мире – воды подмывают берега, а те готовы обрушиться под своей тяжестью и засыпать несчастных купальщиков, праздных дачников и прочий люд, что собирается у Реки в это летнее время, когда мухи жужжат, а комары так и впиваются в кожу и красные волдыри горят как родинки, как роковые отметины какой-то несчастной любви к этой дурной, замешанной на алкоголе, крови. А алые облака расцветают над ними и сиреневое солнце садится – печальный закат». «Найди мне Ночного Поэта, я хочу поговорить с ним».

Я брёл по пустой улице, прижимая пустые бутылки к груди. Ну и что что Чума? Кто-то должен у меня их принять!

И тут вдруг он увидел его. Тот сидел на набережной, на ступенях и ел булку, осторожно отщипывая белые куски и запихивая их в рот. На коленях у него лежала бутылка пива.

«Что это вы, молодой человек, сидите на холодных камнях? Так можно и яйца простудить – начал он разговор – ты почему так дёшево продаёшь свою жизнь?» Ночной Поэт охуевший и внезапно протрезвевший смотрел прозрачными глазами.

Она была красива и от неё приятно пахло. «Ты ведь часто находишься на улице?» Я кивнул головой.

Сомнамбулическую Сетку, с помощью которой мы будем изменять Вселенную.

Когда я надел эти чёрные-чёрные-чёрные очки, я понял – дело не во мне, а в чём-то другом и ненужном – в том, что скрывалось в этом синем или серебристом воздухе, как красные языки пламени, не нашедшего меня. Надев эти очки, я невидимый летел по воздуху, бестелесный проникал сквозь стены домов и искал Паладинов Золотой Луны.

 

 

С ПОВОДКОМ

Я был немало изумлён, увидев это зрелище.

Иван наливал себе хлеба, а старик нарезал похлёбку. Так жили они не тужили как два добрых молодца.

«Я понимаете ли иллюминат – начал старик свой нехитрый рассказ – мы жили в дивном лесу – вокруг нас шумели деревья и белые зяблики пролетали во времена январской стужи и стучали в окно. Я приютил одного и он расклевал мне грудь и вырвал сердце. С тех пор я опасаюсь пускать в дом незнакомцев. Но кроме тебя».

На что я ответил ему: «Пойми, старче, ведь мы же с тобою одной крови и идём по белой земле к алому закату июня, белой зиме ноября и серым мыслям неясытей летающих над водой в начале сентября»

«Быть посему» – сказал старик.

Я долго их фотографировал своими чёрными очками. В них встроенные фотокамеры. Не забывайте, что мои чёрные очки чудесны.

Мы собирались на Тайную Вечерю.

Имя Господа нашего – Никанор. Он правит Семью Мирами Неподвижных Светил, что неподвижно вращаются вокруг нашей тёмной Земли и засыпают её стрелами. Каждый пронзённый стрелой несёт в себе её отпечаток и светится в сумраке ночи.

И тут я их сфотографировал и их сияние стало гаснуть. «Убивец!» – закричал чёрный старик и схватил меня за руку, и мы провалились в подпол.

 

 

ХУЕСОС

В этой стране сплошные метели и снега. Я уже забыл про Белого Ангела. Я тащил бревно с чёрным стариком. Мы жили в бараке. И нас погоняли алые демоны Луны. Старик утащил меня с собой в Ад. В этом Аду широкие пространства. Летом лиственные, зимой окоченелые. Мы сплавляли брёвна по реке. Сидели в широкой барке и работали шестами. Купец Ерофеев ждал нас за Сызранью. И мы плыли к нему надвигаясь как лёд и как ночная темнота.

«Ад – хорошая страна – рассказывал мне чёрный старик – мы будем гулять здесь на воле в синем поле, пока не умрём. И тогда ты отдашь нам золотое сияние, и мы продолжим нашу Тайную Вечерю и помолимся Богу».

На другой день мы отправились к Вельзевулу просить подаяния.

 

 

ЗАВЕСА

Мы сидели в ресторане «Загорелый негр» и пили кофе. Мы ожидали, что к нам придёт Ф. Ф. – мы его называли неведомым нам поэтом, которого никто не знал, хотя он сам сознавался, что стихи его прекрасны.

Я вёл интервью с моржами – работал на Пятом Ледовитом.

Ф. Ф. сказал: «А где плюшевый зайка?»

Морковки росли в кадке с гладиолусами.

Было странно.

Гуляли пары.

Ф. сказал…

В кадках с гладиолусами сгустилась темнота.

Ф. сидел.

П. стоял.

В кадках с гладиолусами сгустилась темнота.

Белые сполохи огня летали за облаками.

Что-то было дальше. Тень небес разверзлась перед нами. И Ф. пал на колени и помолился Богу. Что-то было дальше. Белые сполохи огня летали за облаками.

Каменный рай чёрного ущелья. Одинокий бамбук. Луна в крынке с молоком. Звук дрожащий на ветру.

Алая пустота, синие флаги развевались на ветру. Пьяный ветер их холодил. Чёрные свиристели клевали дрозда. Он был как россыпь ягод в этой тунике.

 

 

ОДИН ФРАГМЕНТ ИЗ РЕБРА ВЕТХОГО АДАМА

«Тяжёлая работа – люди не выдерживают – дохнут», – продолжил задумчиво Петров, выбивая трубку о ручку кресла, – потом он снова закурил её; весь окутавшись дымом, он смотрел в окно, а там лежал снег, по которому брели работники в ватниках и ушанках, ёжась от холода и неся кирки и лопаты – они работали в карьере, добывая струфаниты – драгоценные камни, вырывая их вместе с пластом породы, которую потом крошили молоточками вязальщицы, – тут работали женщины – в сущности, вся работа была беспрерывным конвейером – так вот, они шли, поёживаясь от холода и выдыхая куски пара, а Петров стоял и задумчиво смотрел на них, а потом, резко повернувшись, сказал мне: «А Вы знаете, почему их прозвали «вязальщицами»? – «Нет»– ответил я. – «Потому что наш комендант в свободное от работы время заставляет их вязать – чтобы не скучали и не думали о мужчинах – добрая душа входит в их положение и делает так, чтобы у них не было свободных мыслей – да и на что им эти мысли? – труд исцеляет всё – да, всё!». И Петров резко повернулся и вышел из кабинета, не забыв помахать мне на прощанье рукой; он пошёл к карьеру – рабочий день продолжался – вторая смена только приступила к добыче струфанита, и звуки ударов кайлом и шорох отбрасываемой земли слышались в морозном воздухе так явственно, что я встал и закрыл окно.

 

 

ВоДЫ

Быстрые серебристые рыбы выпрыгивали из кипящей как пена струи, тянущейся вслед за катером. Я закурил и закутался в холодное пальто. Я смотрел на эти спокойные воды и думал. Что жизнь прошла. Что в спокойные воды ныряет кефаль. Что плывёт белая утка. Там на пруду. Что летит чайка. Там над морем. И багровый закат отражается блеском погасшего светила в этой стеклянной чаше.

 

 

КУКОЛКА

Она была куколкой, а он был куколдом.

Кукольник пьяный выстрогал их из праха.

Дикое ведро, молочай в корзине.

Куклой он был, она была кукольником.

Какал ей в руки и страдал.

Валдай сердца, колокольчики напасти, тёмный лес, синие горы.

Куклой он был. А тот другой тоже был куклой. «Смотрите это куколка» – кричал он, запустивши пальцы себе в бороду.

Радуга радости, дорогой сквер, дядя Люцифер.

Он нашёл эту куклу на смитныку. Она лежала, вяло откинувши руку. Он взял её. «Ты не любишь меня» – шептала она.

«Эта кукла сама себя родила в яйце» – кричал куколка, указывая пальцем. Но там ничего не было.

 

 

ДЕМОНИЦА

Она была демоницей. Преподавала английский в школе. Впивалась яростно и рьяно. Сосала кровь. Целовала. Вытирала губы. Такая она была. Учительница по жизни. Кукла во гробе твоём.

А он был стеклянный пьяный. Пьяный этот гроб. Она лежала в нём. Вся пьяная. И он целовал её. Её тело и губы.

 

 

ПАМЯТНИК

Памятник Морскому Рыцарю высится на горизонте. Надлежит тебя. Он тебя надлежит. Над тобою лежит алая скамья, голубой дрок, море, песок, пальмы. И море шумит. Траурным песком перекатывает тебя за нёбной щекой толстым языком заката.

 

 

ПОЛЬЗА

Иногда полезно быть сломанным. Полезно познать своё бессилие. Полезно зайти в чёрную комнату. Прийти в гости к Дьяволу. И увидеть там оторванную руку. Той самой куклы, которую выбросил тогда под дождём на странной свалке у книжного комбината имени Пабло Неруды.

 

 

БОЛЬ

Кто поймёт твою боль? Кто ощутит её? Кто её излечит? Кто простит тебя? Ты среди прочих. Кто пророчит тебя? Тебя нет. А есть только подземный автобус, везущий негоциантов за свежими носками и новыми кроссовками.

 

 

ИЗМОРОСЬ

Потусторонний мир. Там за стеклом условностей. В привычном аду. Где топчут твоё сердце у всех на виду. Где целуют синюю пизду. Пьяные морлоки чёрного Зевса.

 

 

ЭПИСТОЛА

Не дай Бог закончить свой роман. И дай Бог его завершить. Это как дверь, за которой ещё одна. Где-то там за семью дверями твой закованный в слёзы сад. Твои оплетённые лозами чёрные арфы. Твои белые хомяки, съеденные упырями.

 

 

ПАР

Вот так и путешествуешь по безлюдной местности. Вроде много тел. Как ты и хотел. Как ты и жаждал. Как ты и вожделел. Но напрасно. Ты мацаешь дверные ручки в темноте своего сада. Нет никого кроме тебя. Да и тебя нет. Так, какая-то капля стекает по ноздреватой стене подвала. Кого ты встречала там на пороге светлой комнаты? Кого ты обнимала? Был ли это пьяный гость, голубой ангел, пёрышко в глубине рассвета? Каменная звезда на одиноких кухнях? Чёрный чайник на диких углях.

 

 

ОБЪЯСНЕНИЕ

Я хочу объяснится в любви всем странным ящерам, всем тайным подвалам, всем проклятым заклятьям, всей проданной чешуе нелепого света, который выдумали, чтобы объяснить тьму. Так почему же в этом мире блуждают тени домов, фиакров, пожарных столбов и неистовых струй? Почему?

 

 

МЕЖДУ

Между стеклянными дверями мы шли, выдыхая пар, смотря на зачатие ненастных монстров. Их делали в колбах, насыпая туда жжёный сахар и медную стружку. Молодой человек поблизости вынимал из кошелька 200 рупий и долго и задумчиво их рассматривал. Не было ему счастья. А сквозь стеклянные двери горел закат брошенного светила. Его бросили в хладные волны. И оно горело. Так бессмысленно и так бесповоротно.

 

 

СВОЛОЧЬ

«Ах – сказала она – ты так спесив, глядя на те кочаны капусты, что лежат на базаре».

«Я забыл свой зонтик дорогая, догорая хочу сказать вам вот что: выйдите замуж за крокодила, проглотите таблетку, сядьте на табуретку, возьмите со стены винтовку и наизготовку!»

«Как это пошло – сказала она, пожевав губами – а не могли ли бы вы придумать что-либо другое?»

«Например глиняный бублик, розовое Божоле, каштаны в стакане у артистки, два вязких гномика во рту, чепуху, рождённую в ордене революций».

Она задумчиво рассматривала свой ноготь.

При свете лампы дневного накаливания.

 

 

ВОПРОС

Инженер советского рая, он перебирал свои костяшки, пятнашки, какашки, картошки гнилые клубни и не мог выйти из этой комнаты незнакомой. А вы могли бы?

 

 

ОПИСАНИЕ НЕОБЪЯСНИМОЙ ЮНОСТИ

Бледный юноша уворачивался от случайных прохожих, спешащих вокруг него живою рекою, роем случайных пчёл, алыми лучами заката по осенним бульварам скользящих. Слёзы застыли в горле юноши. В горле Радости. В горле Любви. Застыли слёзы твои. Мальчик. Мальчик, что ты потерял? Что ты подтёр? Девственность? Невинность? Дальнюю зарю над сенокосом? Беглых уток на зелени пруда? Тень на плетень. Бабку на огороде, собирающую тыквы.

Так и начинается твоё похождение, мальчик. По узким улицам мегаполисов. Между пьяных башен метро. Вертикальных башен вокруг него. Горизонтальных башен под ним. Ибо небоскрёбы это шахты, которые даже не пытаются пронзить небеса. Ибо небес нет. Небеса пусты. Колокол бьёт, рождённый для акул. Акулина, подобрав подол, перебирает босыми ногами.

Будем перебирать эти овощи, эти фрукты на кагатах нашей юности, мальчик. Мимо запоздалых электричек, мчащихся куда Бог послал. Там, где белые домики путевого обходчика, а также стрелочника и его жены и малых детушек. В эмалированном тазу сливы. Ты льёшь воду из кувшина. Ржавый кран на кухне.

Где ты был, мальчик? Там или тут? Пьяные вишни, рассвет, ветви яблонь и полная луна, как дыня, катится по замшелому горизонту. Мох – это мрак, неслышно заползающий в жилища нашей юности, нашей подлости, нашей любви.

Гонг бьёт в полвторого. Неслышная луна начинает свой парад. Чёрный петух вышагивает во дворе. Рядом пёс и его миска. Дощатый забор. Жёлтый дом. Облупленный. Скалки в руки. Возле свалки мухи.

Кинотеатр «Октябрь» за углом. В нём покажут хорошую фильму. Там, где ноги красавицы дивные плавают в сигаретном дыму. Там, где мрачные лампы над биллиардным столом. И зашторены окна. Портьеры до пола. И красавец лакей везёт блюдо, коньяк и цветы.

 

 

РАЗРЫВ

Мои друзья меня предали. Каждый по-своему. Но при этом они на что-то рассчитывают. Обычное человеческое свойство. Это детали. От разобранной машины. От этой женщины, из которой вынули паклю. Она была в витрине магазина. Такая холёная и красивая. Как плюшевые шарики в воскресенье. Помнишь, мы их пускали на завтрак? К графине Эдинбургской. К Курскому вокзалу. К пяти пьяным бомжам с бутылкой сивухи. К бледному огню случайной юности, юному закату, чёрной россыпи дождевых капель на запоздалой глади чёрного пруда.

 

 

ПАДЕНИЕ

«Ничего личного брат» – сказал мне безумец и столкнул меня в воду. И я полетел, трепыхая крыльями, вертясь и впивая окосевший на зимнем холоде ветер.

«Брат, держись!» – кричал мне какой-то прохожий ни на кого не похожий.

Потом меня доставали из-под льдины башенным краном. Платье намокло. Изо рта шёл пар. Голуби клубились над моим горлом.

«Ничего личного, брат» – сказал мне бродяга, ухмыляясь и протягивая платок.

Я высморкался, натянул унты и пошёл восвояси.

 

 

НАСЛАЖДЕНИЕ

Пришли две толстые и сорокалетние женщины и сказали, что им скушно. Я повернулся и вышел. Осенний ветер задувал в щели пальто. Я бежал по улице к одинокому рассвету. К печальной юности.

Вдруг зажёгся фонарь на углу. Я свернул в таверну. Там сидели две миловидные девушки. И я узнал в них тех сорокалетних тёток. Они смеялись и щебетали. Я повернулся и вышел в зеркальные двери. Зеркальная луна дрожала в их зеркальных поверхностях. Как одинокая звезда в лоне вод. В лоно этих женщин входил я. Погружался. Сопел. Млел. И выходил опустошённым.

 

 

КАСТАЛЬСКИЙ КЛЮЧ

Разве можно на что-то надеяться? В этом холодном пространстве. В этой гоголевской коловерти. В этой стране заброшенных вещей. В этом холодном омуте зеркал.

Я смотрю в них и вижу постаревшего мудака. Чёрного дурака. Пьяного кулака. Который не знает, как ему быть. Где ему жить. Как ему пить. И где совесть проклятого забулдыги. Где сон уставшего мальчика.

Там в тени ручья. Где тучки над дубравой. Одна похожа на чистый сапог. Бог бросил обувь свою. И лучи заката.

 

 

СКУЛЬПТОР

Пчеллини – автор скульптуры о Неизвестном Солдате, ничего не знал о нём. Он строгал его из каррарского мрамора. Из чёрных условностей. Из ужасных соответствий. Из мрака. Из друга. Друг ожил в своём гробу. Он кривлялся. Он пытался быть опытным. Он пытался быть опутанным. Быть потопом. Он пытался быть путаной. Он пытался.

Он хлопал в ладоши. Он лопотал на неизвестном языке. Он устал. Он кристалл. Он хохот. Он аханье. Он охуевание. Он падение в пропасть. Он страх. И он радость. И он розовый туман над рекой.

 

 

ТАК

Мои друзья сатанисты розовощёкие улыбающиеся машут мне весёлыми шариками, когда я уезжаю в автобусе в воскресную школу.

Там преподают молоко и автостоп. Праздные будни и метадоновые выходы к мусорному баку в ближайшей подворотне. Там кошка под дождём жмётся к ближайшему окошку подвала.

Но всё мимо кассы. И мимо меня. Уставшего бродяги в утомлённом плаще.

 

 

ТЕСЕН

Тесен мир. Через одно рукопожатие. Мы знакомы похоже даже с папой римским.

И так и живём. С папой римским. В одном автобусе. Папа читает газетку. Мама ищет очки. И только сын внимательно рассматривает то, что за окнами.

 

 

КИЛИМАНДЖАРО

Слон в слоне, Сын в Отце, тень в лице антилопы гну, стоящей на пастбище. Килиманджаро вершины, лёгкий ветерок на дне долины. Деревья, кусты. Слова так просты. Словно звуки простой мандолины.

 

 

СПЕРМА

«Потрахаться – это так естественно» – сказала девушка с милой ужимкой. Я закурил сигарету и смотрел на печальные звёзды. Мимо проплывали тени прекрасных растений. Синие ангелы сперму свою вытирали. На лице прекрасной девушки. Смотревшей на печальные звёзды. Я закурил сигарету. Синие ангелы как тени прекрасных растений на теле мерцали.

 

 

СОЛОМА

«Мы с тобой вместе чай не крестили» – сказала девочка из России, уставив глаза пустые в миску пустого супа. Так глупо. А если бы попросили? Но не просили. Сна халупа, в который стыли ослик, конь и соломы купа.

 

 

ЗЕРКАЛО

Я шёл по зеркалам луж. Я пропадал в них. Я рыдал в них. Я один из омута этих луж. Мне всё так знакомо. В этой области незнания. В этой пустоте бытия.

 

 

ДРУГУ

Как рад, что у тебя есть место, куда уехать от этой бесовщины. Бог знает когда смогу купить себе клочок земли с домиком. А у нас жизнь остановилась из-за войны. Течёт ручейком существование непонятное. И всё гадательно. Не построишь даже песчаного замка. Так обычно рутина съедает время. Но я абсолютно не занят. И слава Богу. Пишу, читаю, занимаюсь бытом. Я иногда напоминаю себе ту коляску в фильме Эйзенштейна, которая катится по потёмкинской лестнице. Только ребёнка в ней нет.

 

 

ВОПЛЬ

Я абсолютно бесполезное живое существо в стране мёртвых. Хожу, смотрю на гробы, поправляю надгробия – я искусный резчик по мрамору. Играю в кости с подземным ангелом. И смотрю на закат прощального светила. А мы остаёмся здесь среди мокриц и жужелиц, среди похабных банек, среди залатанных крыльев ветряных мельниц, среди одиноких колодезных журавлей и пыльной пустоты пустырей.

 

 

ПЛЕСЕНЬ

Среди стеклянных фонарей ходил я пьяный. Наблюдал за устрицами в твоей вазе. Наливал водку из стакана в свою узкую рюмочку. Напрасно думали вы о судьбе своей. Вот она за порогом. Глупая тёлка с намазанными ресницами, всадник пустоты в твоих глазах отражается будто ястреб твоего сознания, чёрный хохот труб, робкая плесень на замшелых кухнях.

 

 

БУДИЛЬНИК

Стеклянные капли дождя бороздили лицо утомлённого путника. Он стоял и смотрел на дождь. Он горел и отражался в лужах. Он пылал. Молча. Всматриваясь в даль. А там взлетали белые птицы.

Розовые пути рассветов пересекали ему путь. Секла ему руки мелкая крупа пороши и ранних заморозков. Он стоял и всматривался в даль. Время шло.

 

 

КОРАБЛЕЙ

Никто не обещал тебе ни счастья, ни любви. Поэтому нечего терзаться, сидя в одинокой конурке, пиша отчёты о свойствах молокодыбычи из недр испанских руд. Твой предок – баск, тоже был сантиментален. Но его уже нет. А есть гора с храмом на рассвете, куда залетают горлицы. Но тебя манит тёмное шоссе, чёрный лучник смотрит на тебя, изогнув колено, завеса шелестящих платанов и светлое море острой полосой блеснувшее там, где маяк и чёрные силуэты кораблей.

 

 

СУМЕРКИ

По мне так лучше честное одиночество, чем симуляция. Людей я не нашёл. Да я и сам не человек. Сам обрубок дерева, которого нет. Поэтому и меня нет. Да это и не важно. Глядя в этот осколок пустоты, видишь ли ты зарю в пулевом отверстии? Отвёртку в замочной скважине. Радость внутри глаз рыцаря в скафандре. Тёплый рассвет одиноких сумерек.

 

 

БОЖЬЯ

Божья Тоска растёт во мне будто птица. Божий Ангел закрывает веки. Божий Дом это Дом Печали. Чёрные дети веселятся на краю камина. Это головешки нашей судьбы. Это тропы наших надежд. Покрытые словесным узором листвы и теней. И вот ты бежишь по ним. Но куда? Не знаешь. Тёмная печаль на рандомных кухнях. Серые пузыри занавесок. Жёлтый свет соседнего дома.

 

 

ОДИССЕЙ

Стафилококки были у меня, потому что нырял в эту зловонную лужу. Захлёбывался. Зелёная мутная вода. Песчаный косогор. Тапки розовые пластмассовые по сторонам тропинки. Звери лютые, выглядывающие из кустов. Какой-нибудь Малежик на кассете старого магнитофона. ТДК. Всё было. И всё было люто. Как мыло. В воскресный день в пятницу в первый день недели, когда я починил велосипед, чтобы поехать на нём в загс. А там филомелы и фиолетовые крокусы за тайным столиком.

 

 

ПО

По выщербленным ступеням, по загогулинам смысла, бежишь, ты Эдгар По, ты Лимпопо в этой истории за завесами бамбуковых зарослей и чертополоха.

Здесь просто эпоха, которой нет. От аха и вздоха. Сотни лет.

 

 

РЫБАК

Рыбак сидит и удит рыбу. Пузыри мелкого дождя. Мальки. Мутный воздух. Неясный свет. Ива. А рядом высаженные мальвы. Импровизированный цветник на берегу реки.

Но рыбака-то нет. А что есть?

 

 

ГИТАНА

В этой луже купаться я не буду. А больше, видимо, негде. Поеду я лучше к морю. Совлеку свои белые одежды. Распрямлюсь на солнце. Такой хороший. Как не был никогда. А солнце это слива. В руках дарящего. В руках царящего. В нашем Космосе одни сливы. Цветут как лепестки осенью. Влажный взгляд этих губ, из-под ресниц полураскрытых. Пенная ярость волн. Возле разъятой скалы. Там, где бутафорский замок. И мальчик понукает мула. По гравию едут телеги. И сердце замирает от испуга у бедного пленника твоей роковой вершины.

 

 

КИРХА

Сумеречный рассвет на краю глубины. Голуби на твоих крышах. Алый зев солнца. Пьяное оно освещает город. И ты бредёшь на костылях, бедный странник. Но костыли твои в твоём уме. Только там они. Костыли силлогизмов. Жадная ухватка факта. Рука, сжимающая воздух. Которого нет. А есть только зеркало. Пустое необъятное. Смотрись в него. И увидишь себя. Пустого необъятного. И призрачного как рассвет.

 

ПЬЯНЫЙ

Пьяный извозчик погонял свою кралю в постель. Кобылу свою. Ледышку свою. Ледащую свою. Чтобы полюбить. И она вяло шла, забыв про себя, помня только о нём. О том, что у него грязные носки и левый мизинец испачкан белым.