24 июля, 2026

Хорошо, Мартин?

Выпуск № 26

Эва

…Хорошо, что Мартин рядом. Сколько мы уже вместе… да, в октябре будет… Будет ли, доживу? А эта русская напротив в ярком свитере – красивая, совсем не похожа на больную. Почему она здесь, с нами, обреченными?

…Нет, ещё есть шанс, я не умру. Профессор Лямпе, такой милый, сказал, что донора обязательно найдут. Вероятность высока.

…Почему мама так и не рассказала мне об отце? Пару раз повторила: «Ты должна быть самой лучшей девочкой, чтобы папа всегда мог тобой гордиться». Где он, отец? Возможно, у него есть дети, другие дети? Могли бы спасти меня сейчас.

…Господи, ну почему я? И как же дочка Дорис? В общем-то всё, что осталось после того дня. Того дня, того дня. В этой же университетской клинике с запекшейся уже безжизненной змейкой крови на шее… тело Алекса. Он лежал, мой мальчик, такой красивый, спокойный, казалось, спит, и время остановилось…

Раньше я никогда в себе не сомневалась. Да, коллеги называли меня «занудой». Ну почему, почему я тогда, во время научного совета, выключила мобильный? Мартин, конечно, разрешил сыну с другом пойти на озеро . Он – добрый.

Да, уже три года. Три года… Три года… Прошло… Пауль давно к нам не заходит, а раньше, после похорон Алекса, навещал каждую неделю. Садился в гостиной в то же самое кресло, которое так любил мой мальчик. Но я не плакала. Расспрашивала его о каких-то мелочах, учёбе, родителях. А сама всё ждала: вот сейчас спустится сын, и мальчишки будут по-взрослому жать друг другу руки. Потом оглядывалась. Улыбающийся Алекс, мой солнечный мальчик, смотрел на меня из прошлого с фотографии в черной рамке.

Мартин… хорошо, что он рядом сейчас. Я всё спешила куда-то, мне всегда было некогда. А он всегда был рядом, все для семьи, детей.

Да, я старалась быть лучшей. Знаю, как меня, зубрилку, ненавидели все и в гимназии, и в университете. Лучший гимназический аттестат в городе, государственный грант за научные разработки на кафедре биохимии. Сутками пропадала в лабораториях.

Томми учился на моём потоке. Он был другим: обожал теннис, футбол, учился плохо. На меня даже не смотрел. Призналась Ханне – кому же ещё, как не самой близкой подруге, – что он мне нравится. Вместе разработали стратегический план, и я начала заниматься теннисом. Через год играла в университетской сборной. Вот тогда мы познакомились ближе. До сих пор помню наш первый поцелуй прямо на корте, у всех на виду, помню запах табака и пота, его колючие усы и радугу солнечных бликов на ресницах. У меня началась новая жизнь. Бары, дискотеки, поездки в горы. Томми и я. Я и Томми…

После защиты диплома меня оставили в университетской лаборатории. Томми долго не мог сдать последние экзамены. Мы снимали маленькую мансарду в стареньком доме. По вечерам солнце пряталось за высокой яблоней, освещая комнату фантастическими бликами. И эти закаты были неповторимы, как и ночи нашей любви. Через полгода профессор предложил мне сделать доклад по новым разработкам аминокислот на конференции в Женеве. Сколько их потом было этих научных конференций. А тогда я очень волновалась. Профессор остался доволен моим выступлением. В фойе отеля мне стало дурно, голова закружилась, ноги не слушались. Когда очнулась, в тумане выплыли лица перепуганного профессора, горничных и ещё кого-то. Ближайшим самолётом возвратилась домой.

В окошке мансарды горел свет. Я торопливо поднялась по лестнице. Ключ не сразу попал в замочную скважину. «А что здесь делает Ханна? Проведать? В три часа ночи? Не надо ничего объяснять». Выбежала на улицу, опять закружилась голова. От дикой боли внизу живота закричала и упала прямо на траву.

Помню, очнулась в больнице. «Нет, никому сообщать не надо, у меня никого нет. Подруг тоже нет. Да, внематочная. Могут быть дети, но надо подождать».

Прошло лет пять, и я как-то случайно на корте столкнулась с Мартином. Добрый, надёжный, преданный. Мы поженились. Докторскую защищала, когда сыну было полгода. Он был чудесным крепким мальчиком, не капризным. Дорис родилась крошечной красавицей с розовыми щечками и длиннющими ресницами. Алекс в первый класс ходил. Прибежит из школы, и сразу — к малышке. Обожал её, а она росла принцессой, повелевала всеми в доме. Мартин уже преуспевал в новом банке, я стала завлабом, финансовых проблем не было. А самое важное – моя работа, лаборатория, новые исследования, статьи, патенты, симпозиумы в разных странах. Семья, дети– как само собой причитающееся мне по праву «лучшей девочки в мире». Только сейчас понимаю как же я счастлива была тогда, и что это и есть счастье, когда дети рядом и живы. И ты… здорова…

…Врач говорит, что нужно всё время вспоминать хорошее. Моё хорошее, моё хорошее оборвалось три года назад…

…Недавно, кажется, после второй химии, позвонила Ханна. Плакала, дурёха, прощения просила. Говорила, что всегда мне завидовала. Почему? Подумаешь, отличница! Это я завидовала ей. С детства. Её доброй маме Флоре, целующей своё сокровище при каждом удобном и неудобном случае, её толстому отцу – пекарю Фреду, который днём похрапывал в спальне, пока мы делали уроки на кухне. Семья Ханны жила в старом фахтверковом доме с маленькой булочной на первом этаже. Домик был небольшой, но очень уютный, с невероятным количеством цветов. В витринах красовались разноцветные пирожные из папье-марше, которые мы обтирали от пыли вечерами, помогая Флоре с уборкой. Я приносила домой свежие булочки с ореховой пастой, вкусные, а мама ворчала и морщилась: «Свежий хлеб не полезен».

Мама и дома оставалась учительницей. От неё даже пахло тетрадями.

…Ханна вышла замуж за фармацевта. Сейчас у них семейный бизнес, сеть аптек в регионе. И трое детей. Дочка и два сына. Дочку Эвой в честь меня назвали. Два сына…

Когда Ханна меня навещает, мне спокойно и легко, как раньше… Она приносит мне булочки из детства и домашний лимонад.

Господи, почему я?

Уже четвёртый час ожидания.Ой, опять тошнит…

Вот, наконец-то, профессор выходит, идёт к нам, улыбается.

– Мартин, что говорит доктор? Есть донор? В Чили? О, майн Гот! Не может быть! Да, дорогой, ради тебя и Дорис, буду стараться. Трансплантация через десять дней? Может, спросить у этой русской, что она здесь делает, смотри, какая красивая. Нет, не будем? Мартин, давай посадим яблоню в саду за окном нашей спальни? Хорошо, Мартин?

Марта

Помню доктора Лямпе еще совсем юным интерном, Теперь очереди к нему стали длиннее. Кажется, в уголке есть свободное место. Напротив в инвалидном кресле – немка в шапочке. Худющая, бледная, без волос, бровей, ресниц. Значит, химия была совсем недавно. Бедняжка. Муж сидит рядом, уткнулся в газету, аккуратный какой, туфли дорогущие, как у моего…

Хорошо, что теперь я не часто попадаю в это пограничное царство. Забыть бы всё раз и навсегда. Не получается. Каждый раз кто-то с самой окраины жизни рядышком сидит и ждёт с мольбой о чуде, а в выгоревших глазах теплится надежда. И я такой была. Вспоминать не хочется. Вот сейчас все хорошо. Жаль, что так далеко дочка уехала, в Австралию. Но мы почти каждый день по скайпу разговариваем. Может быть, и приеду к ним когда-нибудь погостить. Так и я когда-то от мамы Сони на край света уезжала.

А мама Соня была необыкновенная. Мне было пять лет, когда она добилась удочерения. До этого каждые выходные приезжала в детские дом, приносила яблоки, мандарины, пирожки с капустой…

Свою родную маму я не помнила. Когда она погибла, мне и года не было.

Мама Соня преподавала в музыкальном училище. И меня она с первого дня начала учить играть на фортепиано, говорила, что у меня музыкальные гены. А я отвечала: «Я – не Гена, я — Марта!». Она хохотала, серебряные пряди волос раскачивались, как качели…

Мы ходили гулять в красивый парк с озером и детскими аттракционами. Мама Соня боялась отпускать меня одну на большую игровую площадку во дворе нашего дома.

А мне очень не хватало общения, друзей-сверстников. Как-то в гастрономе у нас порвалась авоська. Рядом стоял рыжеволосый мальчишка, который предложил положить продукты в его сумку, чтобы донести домой. Это и был Ромка, мальчик из соседнего подъезда, который стал моим другом. Его семья была не благополучная: родители любили выпить и нередко оставались без работы и денег. А Ромка рос смышленым и разумным мальчиком, много читал, занимался спортом, и был заводилой дворовой детворы. Он даже маме Соне внушил доверие. С тех пор она отпускала меня во двор под Ромкину ответственность. Потом он всегда забирал меня со школы, а если его занятия позже заканчивались, я ждала у дверей. Так и жила: фортепиано, школа, мама Соня и Рома. Было в нашей дружбе что-то особенное. Ромке не хватало чистоты и уюта нашего дома и интеллигентного взрослого поводыря, какой оказалась мама Соня. А для меня Ромка был самым главным авторитетом. Помню, как он в девятом классе влюбился в одноклассницу Вику. Я два года маялась, высматривала влюбленную парочку повсюду. Мама Соня все видела и понимала, молчала. Нагружала меня музыкой еще больше. Помогало. Потом Вика уехала учиться в Москву и вскоре вышла замуж. Рома поступил в артиллерийское училище. А я уже заканчивала музыкальное. Пригласила Ромку на выпускной концерт. Играла пятую прелюдию Рахманинова. Ромка поджидал меня в фойе с букетиком тюльпанов.

— Марта, можно тебе цветы подарить? Ты так играла! Я … даже не думал, нет , я всегда в тебя верил, но это же по-настоящему грандиозно! И совсем взрослая уже. Красивая такая, я и не замечал раньше.

Мне было девятнадцать лет, когда мы поженились. Рома окончил артиллерийское училище и получил назначение на Камчатку. Я взяла академотпуск в консерватории. Думала, что скоро вернусь. И вернулась через год. Только учиться дальше не смогла… Как же плакала мама Соня, не хотела меня отпускать так далеко. Я ей не сказала, что беременна. А через полгода Ромочка погиб в горах… Маринку на две недели раньше родила. Офицерские жены приходили, помогали. Девочка кричала всё время, молока у меня почти не было. В магазииах — пусто. Вскоре прилетела мама Соня и забрала нас с дочкой домой.

Сложное было время. Я устроилась учительницей в музыкальную школу, а за Маринкой бабушка присматривала. Её ученики приходили вечером, а мы с дочкой уходили на прогулку. А потом с мамой Соней случился первый инсульт. А второй она не пережила.

Маринке было пять лет, когда появился в моей жизни Лёня Липский, сын соседки, который приехал в отпуск из Германии. Он мне сделал предложение. У меня и чувств-то никаких к нему не было, так вроде приятный мужчина, напористый. Чужой только. Разве могла полюбить я кого-то кроме Ромки? Тогда всё вокруг рушилось, музыка уже никого не интересовала, и школу собирались закрывать. Вот и согласилась, ради Мариночки. Да, она быстро к нему потянулась, и это развеяло все мои сомнения. Через полгода уехали в Германию. Я пошла на курсы немецкого, дочка в садик. Но всё вокруг было чужим, мне пришлось во всём полагаться на Липского. Он полюбил Мариночку, но мечтал и о своём ребёнке. Только как-то не получалось у нас. Я-то считала: не люблю его, вот Боженька и не даёт. Гинеколог направил на обследование.

Не верилось, что это – правда. Да, похудела сильно, думала – от стресса, от переезда, всегда работала много, но откуда лейкемия? А как же Маринка, Леня? Примириться с болезнью было трудно, а она крепко за меня ухватилась. Липский присматривал за Маринкой, казалось, верил, что у меня всё получится. И я после нескольких курсов химиотерапии, наконец, вошла в ремиссию. Какое слово музыкальное: ре-ми-с-си…

Стали искать донора. Именно тогда я получила неожиданное послание от Лёвиной мамы. В нём оказалось письмо мамы Сони с фотографиями. Она написала его перед смертью и просила соседку передать мне после похорон, но та засунула конверт в какой-то альбом и долго не могла найти. Письмо пришло ко мне с опозданием, но так вовремя. Наконец, многое в моем прошлом прояснилось. Оказалось, что Борис Аркадьевич, муж мамы Сони, известный дирижер, был моим отцом. Он влюбился в мою маму, молодую, талантливую пианистку. Когда она забеременела, Борис Аркадьевич всё рассказал жене. Разводиться с ней он не хотел. Их связывали долгие годы брака и нечто большее, чем любовь. В той аварии мои родители погибли вдвоём. Этот факт удалось замять в прессе, чтобы не давать повода ненужным слухам. На фотографии Борис Аркадьевич рядом с мамой держит на руках маленький свёрток. А вот я делаю первые шаги, рядом он и мама…

А в конце мама Соня написала, что в Германии живёт сын Бориса Аркадьевича от первого брака Михаэль, мой сводный брат, получается. Вот какое счастье! Я, оказывается, не одна, и где-то рядом есть единственный родной мне по крови человек. Сколько же тайн носила в себе мама Соня? И прояснилось многое… Почему она так странно смотрела на меня и на фото мужа над пианино. Казалось, что он наблюдал за моими занятиями музыкой. Как же она любила мужа, что смогла всё простить и меня согревать своей любовью.

Брата Михаэля Липский нашёл по интернету. Он оказался и внешне очень похож на отца, тоже музыкант, виолончелист в Гамбургском оперном. Приехал к нам сразу со своим другом, альтистом. Я тогда не сразу поняла, что они не просто друзья. А потом приняла их обоих как родных в своё сердце. Они `– славные. Ещё одно чудо – Михаэль полностью подошёл мне как донор.

Вскоре мне сделали пересадку костного мозга. Боженька – Господи, какое чудо! – мне доктора Лямпе послал. Как там Марлен Дитрих писала: «Хочешь быть здоровым – найди хорошего врача». Мой доктор был самым внимательным и умным. А ещё разносторонне образованный, знал пять языков, шутил, что со мной и русский выучит.

Пересадка прошла успешно, меня выписали домой в полной уверенности, что всё будет хорошо. Только случайно я услышала как-то телефонный разговор Липского: «Нет, не смогу прийти. Она не умерла. Ей стало лучше. Но детей у неё больше не будет. Да, люблю тебя, но пока не могу её оставить».

Ничего не сказала, и эти слова «пока не могу оставить» монотонно прокручивались в голове, как, цепляющаяся за царапину фраза на старом патефоне. Помню, как метрономом тревоги в глухой тишине тикали часы в комнате.

И снова клиника. Медсёстры шипели: «Прекратите плакать, лейкемия любит слёзы, она вернётся». Доктор, милый доктор, сидел со мной частенько вечерами, расспрашивал: какую музыку люблю, почему мне нравится Скрябин? Так забавно у него получалось это слово «Скрябин» выговаривать как «Скарабин». Помню, как уговаривал меня петь русские романсы, удивлялся, что я так много всего знаю. Липский не приходил. Я только себя во всём винила. Ведь не любила его, зачем, зачем с ним уехала?

Прошло еще несколько недель, и Липский вдруг позвонил в клинику и пригрозил отобрать Маринку, объявив меня недееспособной. Отобрать дочку? Посмеет? Посмеет.

Думала, что хуже, чем было и с пересадкой, и с химией, не бывает, но начались отторжения. Рвота постоянная, температура, капельницы, ингаляторы и море таблеток. От гормонов меня раздувало, как пузырь, и я с ненавистью смотрела на своё отражение в зеркале. Самое тяжелое отторжение в лёгких перешло в эмболию. Два месяца мне нельзя было двигаться. И вот тогда произошёл перелом. За больничным окном закипала буйным цветом сирень, и мне так нужно было жить, ради Мариночки. Каждая клеточка моя боролась за жизнь, за будущее. Какая-то невероятная вера в Бога, в жизнь, в себя проснулась и не оставляла меня. А ещё мне постоянно звонил брат. Значит, я не одна.

Да, я же счастливая. Михаэль отвоевал по всем инстанциям Маринку, пока я выкарабкивалась, училась заново дышать, ходить, а, главное, радоваться жизни.

Двадцать лет уже прошло. Сейчас у меня много учеников, о старом кошмаре напоминают только регулярные проверки у доктора Лямпе, который стал заведующим отделением, профессором.

А ещё появился в моей жизни Он. Я никогда с женатым встречаться не стала бы. Но, как только глаза его, точь в точь, как Ромкины, изумрудные, увидела… Ждала новой встречи, как девчонка, сгорая от накатившей негаданно-нежданно любви. Столько лет одна. Казалось, что всю жизнь его-то и ждала. А Он такой обстоятельный, серьёзный, добрый, даже характером на Ромочку похож. И сразу предупредил, что жена болеет, депрессия у неё, а дочку его – она у меня музыке учится, – я как Маринку полюбила. Старательная девочка, и слух у неё музыкальный есть, и трудолюбие. А Он… Понимаю, что где-то есть другая, законная, но люблю и ничего с этим поделать не могу. Да мне ничего не надо. Кажется, что жизнь моя пролетела, а нежность и ласка остались. Как та яблонька из сказки, раздающая свои плоды, хочу поделиться нерастраченным теплом.

О своём прошлом, болезни я никогда не рассказывала. Зачем?

…Как долго сегодня ждать приходится.

Вот вышел из кабинета мой доктор, уже профессор Лямпе, но идёт сначала к женщине напротив, говорит ей что-то, улыбается. Мужчина рядом опускает газету. Встаёт… Мартин! Мартин? И это депрессия твоей жены?

…Господи, пусть у неё всё будет хорошо.

…Помоги ей, Господи!

…Прости меня, прости меня Господи!

…Что же я наделала, непутёвая?

…Я же не знала, я люблю его…

…Мартин, ты же мой, Мартин Марты?

…Господи, а как же я?