Выпуск № 26
Автор: Наталья Стеркина
РОДИМОЕ ПЯТНО
Слегка захмелев после фирменной наливки, я с радостью согласилась принять участие в игре. Видимо, я так горячо хвалила и смородиновый мусс, и интерьер ресторана, что официантка, рыжеволосая Ева, сначала рассказала мне, единственному посетителю, историю ресторана (построен в мирном 1935 году финским архитектором, просуществовал до 40-го, недавно восстановлен по чертежам…), а потом предложила «угадайку». Она принесла поднос, на котором в ряд были уложены одинаковые (фирменные!) спичечные коробки, нужно угадать, на котором из них на обратной стороне изображен портрет. Приз — встреча с дочерью последнего владельца ресторана…
Мне, нагулявшейся под холодным ветром в Монрепо, посетившей экскурсию в чудо-библиотеку, тоже, кстати, построенную финном и тоже в 1935 году, было все равно, сколько там на самом деле этих портретов, я жаждала приключений! Ишь ты, дочь последнего владельца, сколько ж ей, по их мнению, лет? Впрочем, мои-то родители как раз тридцать пятого г.р… Я указала на коробок, Ева перевернула и захлопала в ладоши! Я оставила щедрые чаевые и отправилась вслед за ней…
Я ж когда-то писала в литинституте работу о поэтах, погибших на финской… Вот, помню (это я успела скороговоркой пропеть Еве): Николай Отрада: «Это мир. Зеленый и журчащий. Пахнущий цветами и речистый…»
Поднялись по деревянной винтовой лестнице. В комнате, слабо освещенной лампой, стоящей на круглом столе об одну ногу, — женщина. Сидит в удобном кресле, сложив руки в коротких кружевных перчатках на коленях. Указав мне на стул с резной спинкой, Ева вышла.
Я, не стесняясь, уставилась на мою визави. Довольно редкие волосы, рыжеватые, взбиты, широкий белый лоб (без морщин) открыт, а глаза скрыты за тонированными очками.
Дама, в свою очередь, явно разглядывала меня. Хмель улетучился, стала как-то не по себе- и зачем мне все это, что я здесь делаю? Пауза явно затянулась. В чем изюминка-то? Какой смысл в этом шоу?
Дама, видимо, чего-то ждала от меня. И вдруг… Я обожаю эти «вдруг»… Ну, как описать? Удар током? Не точно. Неожиданный, неподготовленный, абсолютно нутряной «ах»… Ну, как-то так. В общем, дама переменила положение рук, и я увидела выплывающее из-под краешка перчатки коричневое пятно. Бархатистое (помню на ощупь) родимое пятно…
— Все хотела свести, да боялась, что будет преследовать запах паленого мяса, — спокойно сказала Лина, подружка моей литинститутской юности, в свое время распустившая обо мне грязную сплетню и давным-давно растворившаяся в нетях.
— Ты мало изменилась…
Об этом я знаю, все говорят.
— А ты — очень! Значит, дочь последнего здешнего ресторатора?
— Неплохой заработок…
— Ну, это мне неинтересно… А интересно мне…
— Знаю. Я тебя тогда на куски порезать была готова.
— Да из-за чего такие страсти?
— Из- за Ф…
— Какого… А, Ф. Так я же его почти и не знала…
— Зато он знал! Я только и слышала, эта К. написала, эта К. сказала… Ревность, понимаешь ли. Никогда такое не испытывала?
Я промолчала — еще не хватало тут откровенничать…
— Но давно прошло. И сейчас смотрю на тебя и ничего не чувствую.
Я тоже ничего не чувствовала, в общем. Не так уж хотелось расспрашивать, как и когда она здесь очутилась.
Спросила она.
— А просто в Москве все достало. Елку вот новогоднюю, представляешь, девятнадцатого октября? Листья золотые летят. Годовщина лицея… А она стоит (вставь любое матерное слово) наряженная! А как стемнело, они ее еще и зажгли! Ну, я и взбесилась. Сбежала к булыжной мостовой, малоэтажным домам, ветру влажному… А тут меня в 1935 год окунули (кстати, год рождения моих стариков), и в библиотеке, и в ресторане… По легенде ты, видимо, тоже в этом, еще мирном году родилась?
— Нет, тебя все же, дьявол ставит на моем пути!
Вскочила, очки сняла, глаза сильно накрашены, много мимических морщин… И рукой машет…
— Да ты что взбесилась-то?
Я тоже вскочила, застыла напротив.
— Я ж тебя и пальцем не тронула…
— Пальцем… Ты мне электрический провод в руки сунула… О мирном времени она… А у меня сын там… Понимаешь, там… А я скрываю…
Обняла ее, прижала голову к себе и выскочила. Скатилась вниз, пробежала мимо удивленной Евы, и — на эспланаду… Оказывается, пошел дождь…
Я шла к гостинице по булыжной мостовой, опустив голову, вглядываясь в желтые листья, липнущие к коричневым камням, так похожим на родимое пятно…
БЕЛАЯ СТЕНА
И вот передо мной его спина, обтянутая белой майкой спина. Спина — стена. Не перепрыгнуть…
Нужно что-то делать, нужно делать! Нужен проходняк! Он твердил это изо дня в день про этот проходняк-непроходняк, орал, бесился. Я так устала! Препоны, засада, еще какая-то хрень. А мне только тридцать, и я предпочитаю… Нет, ему я даже и заикаться не стала, что я там предпочитаю. А то, как в том фильме: «О чем мне с тобой ля-ля-ля…» Мы, когда смотрели (он мне решил показать), так выразительно на меня посмотрел… Там тоже мужчина намного старше.
Без меня ему не пишется! Это он всегда твердит. Твердил… В общем, согласилась я с ним поехать, точнее, поплыть. Мы на корабле «Княжна Анастасия», у нас полулюкс. Большая однокомнатная каюта. На кровати мы спим, а на диване работаем. Ну, как работаем… Он что-то говорит, говорит, потом пишет. У нас ноутбуки. Напишет, мне прочитает, что-то спрашивает. Ну, как спрашивает — спросил, и сам себе ответил, и дальше, дальше понесся. А я сижу, фотки рассматриваю, пасьянс раскладываю. Иногда требует: я диктую, ты пишешь. Прочитаешь, я на слух проверю. Вот, придумал что-то про двух Александрвасильевичей, сценарий, что ли, считает, что проходняк — оба не эмигранты. Один Куприн, другой Шевченко. А я что-то смутно из школы помню, что Куприн — писатель. Он про колдунью Олесю написал. Так он уезжал, и старенький совсем вернулся. А Шевченко вообще украинец, поэт из древних времен. Я про Шевченко что-то начала, так он на меня, как на муху, полотенцем замахнулся, оно у него на шее, как шарф, пот вытирать. Я заплакала. На него всегда действует. Действовало… Ну, обнял, в носик поцеловал. Оказалось, художники. Он про них красиво написал. Они у него там разговаривают про кубизм, про пластику, про энергию и покой. Я так поняла. Слушала и думала — пусть будет проходняк, и он успокоится…
Приплыли в Ярославль и пошли гулять, сюжеты ловить. Это он так говорит, когда мы чужие разговоры слушаем и за какой-нибудь парочкой наблюдаем, как стоят, как улыбаются или злятся, в общем, это я понимаю, это мне интересно. Это, я, кстати, и записать могу, про одежду, например. Хвалит, говорит, пригодится.
Очень он ценит всякие неожиданности. Были мы не так давно в Москве в одном частном музее, интервью ему нужно было у хозяина взять, а там часы всякие, музыкальные инструменты… А там показали нам каретные часы. Это такая коробочка с ручкой, в нее вделан циферблат, дверца есть, внутри механизм, это, в общем, как будильник. Сумочка-будильник. С такими дамы позапрошлого века, я так поняла, разгуливали. Вот пошла такая дама там, в Европе, в парк их Версальский или Тюильри (мне названия нравятся) на встречу с кавалером, а ей вернуться к обеду нужно, муж там, дети, например, так ей будильник и напомнит, не загуляется. Тяжелая, кстати, она, сумочка эта. Меня с ней сфоткали. А ему понравился столик- пианино, тоже старинный. Посмотришь — стол, длинный, деревянный, а под крышкой — фоно! Он так обрадовался, сразу по клавишам пробежался. Играет он, кстати, здорово. Как-то в ресторане были, там рояль белый, он сел и заиграл. Аплодировали. Вот бы ему такой столик, для настроения, пописал — поиграл, поиграл — пописал… Так неожиданность-то в чем? Вышли мы из музея, ко мне на метро поехали, а там, на моей станции, на столбе часы круглые и сто лет, как стоят, и вдруг пошли. На наших глазах стрелка быстро-быстро побежала! Прямо и сейчас мурашки по коже, ну волшебство же. А он в меня вцепился, видишь, говорит, видишь, мы сегодня что-то зацепили, что-то разбудили… Это сюжет проклюнулся, он так обычно говорит. Тогда не проклюнулся, а прям взорвался. Ну необычно слишком, как будто ракета перед самым носом в космос рванула.
Да, это давно уже. А сегодня… Вот что сегодня вышло. Ну, сначала шли по набережной, мимо дома красивого, там у них теперь РЖД Северная, а раньше дворец, наверное, чей-то был. Потом увидел он — черные флаги на маленьком доме развиваются, потащил меня туда, пиратская таверна, говорит, пойдем, глянем. Подошли ближе, вижу, на флагах написано «Катя Мир», он тоже увидел. В дверь открытую заглянули, а там девушка одна, а над ней афишка. Парочка нарисована. Школа танцев, оказалось. Но он не расстроился, нет. Прочитал — на доме написано «усадьба Тихомировых», остроумно обыграли, говорит, остроумно. Кстати, с девушкой он мило пошутил, про пиратов что-то остроумное сказал. В общем, сюжет — не сюжет, но что-то интересное было.
Повернули назад, ушли с набережной, хотел он улицы посмотреть и мне что-то купить местное. Майолику, кажется. И тут он увидел эту огромную букву, прямо на красивом доме. Я знаю, он ее ненавидит, она же, ну политическое отношение выражает. А я политику не люблю, не понимаю ее. Он прямо взвился, ноги моей, кричит, не будет в этой провинции, и тащит меня, тащит, какой уж тут магазин. А я… Ну кто за язык тянул? Знаю же, что терпеть не может, а возьми и скажи, да еще с иронией: «Ну что тебе эта буква? Ведь не укусит же. Может, люди так считают. А ты по-другому. Никуда не ходить теперь что ли?» А он… Вот так он на меня никогда раньше не смотрел. Никогда. Холодно так. С прищуром. И замолчал.
И вот — спина передо мной. Стена белая. А нам еще в Мышкин… И в Москву обратно. Похоже, приплыли…
ПУСТОЙ НОМЕР
Дойдя по Пречистенке до углового дома, он по привычке посмотрел наверх. В этом доме Михаил Врубель написал свою «Царевну-Лебедь». Сегодня впервые горькое чувство собственной бесполезности не кольнуло, не дернуло, ведь впереди ждет дело, важное, а может, даже и опасное.
На переходе скопилось много народу, и маленький смешной робот-курьер вместе со всеми ждет, когда зажжется зеленый. Он с интересом рассматривал это чудо техники, а на него, худощавого молодого мужчину среднего роста, одетого в костюм волшебника, никто и внимания не обращал. Никто не пялился на черный плащ, расшитый звездами, шапочку, фонарик, и это даже казалось чуть-чуть обидным, как будто каждый день можно подобное увидеть.
Шагая неспешно по Зубовскому среди немногочисленных пешеходов, куда-то спешащих довольно жарким августовским поздним утром, он еще раз минуту за минутой просчитывал порядок действий. Путь его лежал в парк «Музеон», там вскоре состоится награждение детей-победителей в организованных мэрией соревнованиях.
Для развлечения пригласили и аниматоров. Новенькая гримерша что-то перемудрила, и он выглядел не добрым волшебником, а скорее, ехидным, себе на уме. В общем, что и соответствовало его сегодняшнему настроению.
А вчера был совсем другой день. Вчера было чудо… Смотри, сказал он ей, вот сейчас в этих крошечных окошках вспыхнет свет. Она доверчиво смотрела на стоящие стеной аккуратно подстриженные кусты под разлапистой елью. Он привел ее к музею на Волхонке и ужасно волновался, что сорвется, не получится. Накануне в это же время он оказался в этом месте и увидел, как луч солнца упал на кусты роз. И в небольшие зазоры между сплетенных ветвей проник нежный алый свет. Получилось! В твою честь, сказал он ей. А о задуманном, конечно, не рассказал, хотя разрабатывая свой план, только о ней и думал. Он хотел, чтобы она могла гордиться им.
Подрабатывая аниматором с шестнадцати лет, сейчас, находясь уже на дипломной практике, он толком не знает, чем займется. Постоянно грызет недовольство собой, неуверенность в завтрашнем дне. Когда предложили эту халтуру, согласился. Приехал посмотреть место и, бродя между скульптур, придумал кое-что.
Среди победителей была девочка-швея, разработавшая какой-то усовершенствованный вещмешок, мальчик-герой, отбивший у противника какой-то объект в недавно возрожденной игре «Зарница». Началась торжественная часть, чиновники один за другим подходили к микрофону и все что-то говорили, говорили… Аниматоры: Золушка, Гарри Потер и он, Волшебник, маялись на жаре. Их задачей было после всех речей угощать ребят сластями и соками.
Все идет хорошо, по плану, вот только запах… Откуда-то идет этот неприятный запах. Чиновники держат лицо, а дети уже перешептываются: фу, гадость, воняет… И наконец кто- то из детей уже громко сообщил: воняет навозом! Да, навозом, подхватила девочка-швея. Я такое на конюшне нюхала!
Женщина в строгом костюме, сотрудница мэрии, авторитетно заявила: не навозом, а удобрениями, я такими свои карликовые гранаты подкармливаю.
Он не смог удержать улыбки — умница, именно карликовые гранаты, он свои — тоже. Тем временем часть детей и кто-то из чиновников отправились на разведку, что за фокусы, кто безобразничает.
Ребята подходили, зажав нос, к свезенным с площадей фигурам из далекого прошлого и громко обсуждали свое отношение, сформировавшееся то ли дома, то ли в школе. На них шикали взрослые, призывая к порядку.
Дипломы раздавали уже второпях, а сладкие подарки аниматоры вручали уже на выходе из парка. Дети, да и чиновники делились между собой домыслами, кто и зачем подложил такую пахучую свинью. Сотрудники мэрии строго одергивали, просили не педалировать, не привлекать внимания.
Дама из мэрии, вот уж ирония судьбы, подбежав к нему, потребовала: вот вы, Волшебник, затяните какую-нибудь песню, ну, которую все знают. И ничего ему в голову не пришло, как задыхаясь от смеха, запеть: «Прилетит к нам волшебник в голубом вертолете…» Кое-как увели детей. Чиновники умчались в своих машинах.
Обратно ехал на автобусе. Он вспоминал лица детей, которые смотрели на него как на дурака, кретина, когда он пел про вертолет. Правильно смотрели! Именно таким взглядом стоит обжигать таких взрослых.
Вечером по TV ничего не было. Конечно, слишком незначительное происшествие. А вот в соцсетях пошумели, датское королевство, конечно, вспомнили…
Ну и что, спросил он себя, получилось? Получилось-то получилось, но это же даже не щелчок по чьему-то носу… Так, фырканье. Пустой номер. Вот вчера — было чудо. На этом и надо успокоиться — не готов к подвигу, не предназначен для… А впрочем, они все-таки, перешептывались: крамола, крамола… Намек дошел. Запашок ноздри пощекотал…
Ну и хорошо, ну и славно. Грубовато, да. Ей знать не следует, а все же кирпичик в основу самоуважения заложен.
ТАТУИРОВКА
На невидимое натыкаюсь.
Неизвестно обо что спотыкаюсь.
В круге замкнутом задыхаюсь.
Я говорила ей. Ну, говорила же ей — спрячь, заплати, но только не отдавай. Не пускай!
А она? Нос повесила, руки опустила…
А потом — испугалась. И меня обвинила, мол, накаркала, беду призвала… Нечего, мол, язык распускать… Известно, виноватый других виноватит!
Вот и прожили год и второй, как кошка с собакой. Все психиатром меня пугала бедная дура моя, психованная, несчастная моя.
А потом… Ну, прямо курам на смех — пошла и татуировки набила. И «жду тебя», и «мы вместе», и двух аистов, по кругу летящих.
Все жены так делают!
Вот тебе и ответ!
Окстись, то жены, а ты — мать!
В ответ — опять крики, вопли: и безмозглая, и злая, и не смыслю ничего… Ну, конечно, куда уж мне…
Причем, кричит, мать — жена, причем? Главное, орет, магия! Магия — сила женская.
Ну, ладно. Чем бы дитя не тешилось… Вот, некоторое время тешилась. Пока от него вести были. А вот как пропал… Совсем тогда она с катушек слетела. Замолчала. Придираться перестала. Совсем как тень, мимо пройдет и к себе – все бумажками шуршит, возится там с чем-то. Я все же поблизости шмыгаю, мало ли. Вдруг как взрыднет: «Ты что же думал, я сидеть и ждать стану, пока похоронку принесут?» Тут меня и прихватило. Завалилась под дверью, захрипела. Ну, откачала меня.
Подслушивала? Ну, и получи! Поеду искать его. Нагадали мне, что жив, но покалечен. Хотела было, поперек, мол, бред — эти гадания, да на ее руки посмотрела, в картинках, и промолчала. Магия так магия…
Разрешила на вокзал проводить. На Павелецкий. Что-то она там узнала, разведала. Но что — не говорит. Сглазу боится. Понятно, моего сглазу… Горько, конечно. Не помнит, что это я молила — спрячь. Ладно. Враг я домашний, что ж сделаешь… Ну, переживем, переживем — главное, чтобы нашла, чтобы живого привезла.
И вот сижу, жду. Жду-жду. И она сгинула — ни весточки с того момента, как в поезд посадила.
Вчера по телику вот сказали, что выставка где-то открывается портретов. Там, значит, так: жены, ну, вдовы уже, присылают фотографии своих, ну, мужей… А с них уже художники рисуют. И выставляют…
Это как же? Это, значит, придут какие-то люди на чужое горе смотреть? Напоказ выставленное горе… Нет, не понимаю. Как это? Ну как? Я бы ни за что!
Интересно, что моя бы сказала? Раньше, казалось, понимали друг друга. А вот как она покорно мальчишку из рук выпустила, все и разладилось. Теперь и не знаю… Может, и здесь бы что-нибудь магическое углядела, вроде вызова духов. И приняла бы, и одобрила…
Ну нет, вряд ли. Это я от отчаянья бешусь, от бессилия, от неизвестности. Ну, что я могу? Могу ли я хоть что-нибудь? Вот разве что тоже пойти татуировку набить? Из солидарности. Не понимая, но не осуждая эту магию-дуримагию.
Чего я хочу? Определим трезво — любой ценой им помочь. Вот и все. Значит, смотрим. Роза и лотос — для девушек влюбленных. Сердечки — это вообще пошло. А вот колибри… Махонькая какая, а символизирует невероятную жизненную энергию. Она и нужна… Своей-то мало. Ну, где-нибудь на плече… Во, врач-то моя Галина Федоровна, скандализована будет. И ладно.
Итак, живое о живых. Лишь бы давление не подскочило. Приду, значит, скажу: мне вот такую, крошечную. Спросят, конечно, ехидно, сколько мне лет, ну, я, привычно так, с достоинством, столько же, сколько и зим… Рисуйте, колите, действуйте!
Только вот, куда пальто подевалось? И почему в зеркале не я отражаюсь? Да что это все так кружится, кружится…Нет, это я кружусь… Стоп. Кружусь, себя накручиваю, а вообще-то со мной все в порядке. Решила стать звеном в цепочке, так и не саботируй! Иди и коли. Только пальто правильно застегни, а то ишь, не на ту пуговицу!
ПРОДАВЕЦ
Безумец храбрый! Такой бизнес… Впрочем, товар-то, может, и нужный. Это я люблю —выискивать в навозе жемчужинку и точным движением загонять в гнездо. А кому-то лень выискивать малоизвестные присловья да поговорки, подсказал бы кто. И тут — объявление кстати: «продаю недорого феню и т.д.»
Надо бы наведаться к персонажу, полюбопытствовать.
Ещё рано, слишком рано. Зажигаются одно за другим окна. Вот, и любимое в доме напротив засветилось. Совсем немосковское окошко. Корзинку с вечнозеленой петрушкой подвесили, шторами тяжёлыми не занавешиваются, только кремовые сборчатые фитюльки болтаются. Там царит кудрявая невысокая женщина. Еще есть мальчишка и маленькая собака. Изредка мелькают.
Давно уже я сочиняю нашу с ней историю: живём в маленьком немецком городе, я — в мансарде, между нами узкая улица, выложенная булыжником. За углом моего дома лавка старьёвщика и пивная. Мы не знакомы, конечно, но я люблю наблюдать за ней, когда она в длинной пышной юбке идёт в молочную. В своих мечтах я подолгу застываю под светло-серым утренним небом, глядя ей в след. Мне нравится длить момент, я никуда не тороплюсь.
В окне напротив свет погас. Совсем рассвело, кончилась моя бессонная и бесплодная ночь. Наверное, сейчас она пристегивает поводок, поправляет шапку на мальчике. Им пора. Их день начинается. Начну и я свой.
Ну, как и предполагал, чудик-бизнесмен не без провокаций: дверь открыли и скрылись, входи и удивляйся. Есть чему! На верёвках развешены листы, а на них… Ну, не соврал, всё для речевой характеристики персонажа. Его самого интересно бы послушать! Ну, сейчас обнаружит себя.
Так… Ну, это известно, и это… А это, как объявлено, феня. Ни одного слова не понимаю! Ладно.
А это, значит, предлагаются варианты присказок, ну, которые к слову и не к слову. Вот: «гнать — не загнать». Ну, допустим, дядька какой-то, электрик, например, по любому поводу вставляет. Не очень интересно. Сам могу километрами такое гнать…
Любопытно другое: как он куплю-продажу мыслит? Скажем, хочу купить я эту феню. Мне-то, на самом деле, она ни к чему — мои так не выражаются, опыта у них соответствующего не было. Но — к примеру. Как рядиться-торговаться? Скорей бы уж появился.
— Ну, долго ещё в прятки играть будем?
Это я нарочно так сердито, чтоб поторопить.
— А здорово я всё это придумала?
— Во- первых, здравствуйте. А во-вторых, вовсе не здорово! Хорошо, что это я немолодой и добропорядочный, а если б какой с бородой и с ножом за голенищем?
— А я же в глазок посмотрела. Вы не заметили?
— Глупые игры. Право, глупые. Ну, зачем? Какая цель?
— Ну, вы же пришли… Вас же любопытство заставило? А я… Понимаете, в последнее время ничего делать не могу: ни писать, ни читать. Ночами не сплю, в окно смотрю на редкие машины и загадываю чёт-нечёт. И ничего не происходит, ничего не сбывается. Вот и …
Стоит передо мной щупленькая, в тапочках, волосы какие-то серые. Дурнушка, в общем. Но глаза… Умный, хмурый взгляд.
— А феню-то где взяли? Про остальное не спрашиваю.
— Из старых журналов. Там интервью попадались с такими людьми, ну, бывалыми… Один, кстати, художник, известный. Другой — поэт. Я его стихи потом почитала. Хорошие. Я давно еще по словечку выписала, сама не знаю, зачем. А вот когда проект затеяла…
— Проект… Словечко модное, но бессмысленное. Одноразовая игрушка.
— Почему? Вы же клюнули!
— Сказка про белого бычка! Сказал же, хорошо, что я! Что вам неясно?
Стоим, смотрим друг на друга, два персонажа какой-то пьесы. Не знаем, чем закончить, как разойтись.
Зритель должен понять, что нам одинок, грустно
Но все же финал должен быть.
— Покупаю феню! Вдруг моим персонажам все же сгодится. Сами знаете, от тюрьмы и от сумы…
— Не зарекайся!
В «БУРГЕРНОЙ»
Мы, как водится, предавались городскому гастрономическому разврату: бургеры и пиво.
Как только я переехал, точнее, вернулся в этот район, заведение и открылось.
Мы с ней родились, выросли, учились в школе в этом районе, и теперь, став вновь соседями, встречаемся в этой «Бургерной» раз в месяц в определенное время — потом она едет к отцу, он давно в доме скорби.
В этот раз был повод для шуток — волосы ее стали какого-то желтовато-розового цвета. Майонезного, дразнил я (нам только что подали бургеры с соусом). А, перекрашусь, делов-то, отмахивалась она.
Вот так сидели, болтали. Мы оба нуждаемся в таких посиделках — воспоминания перемежаются обсуждением насущных проблем, и в жилетку плачемся, конечно. В общем, поддерживаем друг друга.
И именно в этот час в соседнем торговом центре объявили пожарную тревогу.
Четвертая сегодня уже, сказала, входя в зал, продавщица цветов (мы ее знаем), наши уж и не выходят, а покупатели, конечно, пугаются.
Во, уже отбой, ну, хоть кофе выпью — цветочница подсела к барной стойке.
Маленькое кафе на минуту-другую наполнилось народом, но почти никто не остался, покрутились, огляделись и вышли.
Мы потеряли нить разговора, потому и заметили, что женщина в белой куртке попросила меню. Быстро пролистав, сунула туда какой-то листок и вышла. Рекламку, что ли, помню, подумал я.
Но нет. Какая-то девчонка в черных джинсах и толстовке, она, оказывается, в углу сидела, подлетела, вынула бумажку и прыгнула на место. Когда официантка оглянулась, меню лежало на столике.
Мы, конечно, стали стебаться: свидание назначали? Да! В сапфировом дворце? Нет! Преступление замышляют — ограбить, поджечь, отравить…
В общем, пошел я ее провожать, спустились в метро. Стоим на платформе, на рельсы смотрим, а там из какой-то трубы вода кап-кап-кап-кап, если прислушаться, можно и звук услышать, стучат капли по железу. Переглянусь мы, неприятно как-то. Да еще лужица натекла, такая ржавая. Поезд уж показался, когда она сказала: какие мы древние уже, отцу моему вот уже девяносто девять… И вошла в вагон.
А вечером в новостях сказали, что случился пожар в торговом центре, в нашем торговом центре. Жертв нет.
Я позвонил ей.
Как думаешь, они причастны?
В поджоге? Или в спасении людей?
Попрощались.
И вот думаю, сегодня рядом определенно беда ходила. Прямо по нашему району. И вода эта, как из сломанного крана на коммунальной кухне… Хорошо, что жертв нет… Мы отсиделись в «Бургерной», как в бункере.
И привиделся мне город, полный черепах, то есть не черепах настоящих, а людей в панцирях, бегут каждый под своим прикрытием по своим делам, а над ними птицы с железными клювами… Неприятно. Нужно не забыть ей в следующий раз рассказать… А все же, интересно, кто они такие. И еще — нам-то зачем это показали? Ведь и так тревожно…
ПРОТИВОГАЗ И ФАРТУК
Сначала подумал — муляж.
Пригляделся — живые. Руки выдают — кожа, форма кисти, длина пальцев.
Странное контрастное сочетание: противогаз и фартук. Впрочем, понятно. На каждой скамейке — по фигуре. Наивный рисунок на ткани и хищные окуляры, уродливый хобот.
Прислонился к парапету, хлебнул.
Взывают. Меня вызывают?
Пусто на набережной, даже собачники ещё спят. Фартуки в пол скрывают и женские ножки в балетках, и мужские в кроссовках. Безгендерно.
Еще глоточек, что ж. Сон- то был страшноватый: разрезанный пополам живот, в прорехе — белые зубы. Пытался стянуть, соединить половинки, скрепить… Но всё расползалось под пальцами.
Сидят, не шелохнутся. Где-то подобное видел. И не во сне.
Выпьем и глянем. Во, в музее заснято. Мелкая пластика, 2-1 вв. до н.э. Глаза — лепёшки с дыркой, нос- коротенький хобот. Так рисуют инопланетян.
Это же надо, сколько веков мир цивилизовывался, цивилизовывался, и вновь всё та же хтонь.
Сидят, смотрят сквозь свои круглые стекла, и я смотрю на них. А что я могу-то?
Кто придумал противогаз? Знал — не знал — забыл.
И, через глоток, опять к телефону-информатору. Интересно — «очковый узел». Нравится, как звучит. А придумал еще в девятнадцатом американец, в двадцатом — в Первую мировую — наш, Зеленский, усовершенствовал. Спасибо, крошка viki.
Ну, вот и будильник. Шесть. И первый бегун с собакой.
Пора будить сестрицу — красавицу, сумасбродку-авторку. Вот, копала-копала и раскопала историю наших предков, живших в 1924-1934 в Зиновьевске, ныне Кропивницком, когда-то Елизаветграде, до недавнего — Кировограде. Поехала что-то уточнить. И приехала… Еле выбралась. И принеслась, прибежала, родная, на ручки к брату. Кормлю, пою, баюкаю. Вот приду, по щеке поглажу, из темноты с закрытыми глазами на солнечную террасу выведу, аккуратно, все так аккуратненько. Спит урывками, все кошмары, кошмары.
Ну, по последней и…
О, свистят. Мне свистят. Что это за писульку сунули?
зззПусть вызовут адвокатов… Сфотографируют. Пусть осветят в прессе.
ддНужен резонанс.
Я вызову. Я сообщу. Я возвещу.
Разжимаю кулак — пусто. Улетел лепесток на запад. Здесь — восток. И стою я возле палисадничка с чахлой пальмой. Камни, камни, камни…
Это я, я хотел застыть в молчаливом протесте на набережной возле серой воды. Это я должен был…
Оглянись, друг, ты ж не в Питере. И сестрица твоя похоронена где-то кем-то.
Ну, с прибытием. Фляжка пуста. Смятая постель, задернутые шторы. Спать, спать…
Но что это птицы опять разорались?
дддХочу в Питер, хочу в Питер…
дддА я здесь живу, а я здесь живу…
Ой, заткнитесь, заткнитесь. Ну, заткнитесь же!
ПОБЕГ С УЛИЦЫ ЛУРЬЕ
Проснулся от боли в ноге. Точнее, в пятке. Ну, если ничего не болит, пусть болит хоть что-то.
Оказывается, ночь кончилась. У меня. А она спит? Наверное. Накричалась, нарыдалась. Подольше бы. Как проснется — вернутся горечь, досада, а с ними — надежда.
Вчера, когда ждал ее, наблюдал за птицей. Птица ходила туда-сюда по крыше, от одной пальмы к другой. Интервал тридцать секунд. Ей некуда спешить. Мне тоже. Я уже приехал. Это по счету уже день второй нашей совместной жизни. Позади — первое объятие, радость, волнение. Уже наступила обыденность. Я должен работать дома, она — в офисе. Потом встречаться, обедать… И так далее.
Мы так стремились к встрече — столько преград спалили своим желанием! И вот, оказывается, пока я смотрел на птицу, а она косилась на меня, завершился десятилетний этап моей жизни. Кончилось помешательство на этой женщине. До возвращения домой я вел себя обычно. Валялись на песке, пили вино, смотрели на закат. А потом… Потом я сообщил, что уезжаю. Да, уезжаю. Круг пройден, я не смогу быть с ней.
Как она удивилась… Да, именно, сначала просто очень удивилась.
Покалывание в пятке странным образом помогает сосредоточиться и все точно вспомнить.
Потом сказала… Ну, банальности, конечно, что я спятил, перегрелся, переутомился. Но я твердил свое и запихивал вещи в рюкзак.
Точно ли я не хочу вернуться к ней? Ей даже и прощать не понадобится, ведь у нее есть надежда и иллюзия понимания. Не хочу. Может быть, дело в квартире? Она тоже так подумала и все кричала, я сменю ее, сменю. Нет, квартира очень понравилась. Особенно садик, где мы сидели в первый вечер в удобных креслах и курили. Нет, отвечал я, не в квартире. В чем? В чем? Она захлебывалась от крика. Вот говорят же — выходить из себя. Она именно выходила, выскакивала. Ее так корежило… Честное слово, я видел, как каталось по полу, билось об стены что-то полупрозрачное, почти бесплотное. И одновременно я наблюдал за ней, лежащей на диване, в ярком платье, специально для меня купленном, в неудобной позе, с раскрытым перекошенным ртом.
Когда-то давно, рассматривая в музее картину «Бойня», вполуха слушал экскурсовода: выяснилось, что художника заворожили изумрудные глаза страдающего животного, насыщенный, густой цвет крови. Меня тогда слово «заворожили» покоробило. А теперь я сам был заворожен страшным, безобразным и, да, очень притягательным зрелищем.
Но это я сейчас могу сравнивать, анализировать, а в тот момент просто чувствовал душевную щекотку, зуд, напряжение нервов. Азарт.
Вообще, страшновато как-то. Не знал за собой такого. Вот и пятка прошла. Не на что отвлечься.
Жалко ее? Жалко до мути, до спазмов. Вот она кричала про сглаз, про морок. Что же со мной случилось? Помню, все твердил — хочу, чтобы мне стало легче! Что значили эти глупые слова? Тяжело-то мне не было…
А вот сейчас… Сейчас всплывает, выкарабкивается на берег сознания нечто очень тревожное: я стою в дверях, смотрю на нее, лежащую на полу, измученную рыданиями, и кто-то касается моего плеча. Оглянулся — увидел, как к окну двинулась прозрачная фигура. Я наблюдал, как нервно оглядываясь, взмахивая руками, она убегала по крыше соседнего дома.
О, понятно — это моя душа сбежала от нее! Я видел.
И поэтому-то напоследок погладил ее по волосам, прося прощения. Легко, бездумно.
Но стоп! Не ошибаюсь ли я?
А ее — то душа, куда делась? Как металась — помню, как об стены билась… А потом?
Черт, даже в пот бросило.
Не сбежала ли она от невозможности терпеть меня? А тогда… А тогда что же получается, моя рванулась на поиски, вслед за ней? И взгляды кидала победные: вот тебе, вот тебе, получай! Затеял, ишь, побег с улицы Лурье, как же…
И что это вползает в окно клочком тумана? Тень птицы. А-а, посланница той, что выявила только-только наметившееся, самому еще неясное. Или внушила?
А ну, пошло вон инфернальное нечто!