Выпуск № 26

Автор: Татьяна Бонч-Осмоловская

 

Из современных русскоязычных поэтов Сергей Кудрин, пишущий под именем С.К.К., вероятно, наиболее обласкан откликами на свои работы. Каждая его книга не только сопровождается предисловием и послесловием, но и множеством рецензий. Вот и недавно вышедшая четвертая книга С.К.К., «Оккулит-ра» (Free poetry, ЧБ, 2026), уже осмысливается критиком как лабораторное исследование границ языка и восприяния текста, и продолжение конструктивистской практики «перенеса марксистского акцента на труд/материальную организацию в эстетическую область». Алексей Порвин здесь анализирует письмо Кудрина как пространство, где сбои человеческого сознания в столкновении с алгоритмической средой вскрывают нерв позднего капитализма. Удивительным для меня является тотальная серьезность этого и большинства прочих откликов, тогда как тексты Кудрина, по мне, необычайно смешные, хотя бы понимании смешного Джеймсом Джойсом.

Располагая на данный момент четырьмя книгами С.К.К., можно вглядеться в них в перспективе и эволюции лирического субъекта, задокументированной автором и осмысленной рядом критиков. Отмечу, что я остаюсь на втором уровне прочтения этих текстов (первый уровень – непонятный набор знаков), видя в них головоломки, требующие разгадки. Я готова допустить, что такое прочтение противоречит интенции автора, декларирующего в анонсе работу в «неоконцептуальном и постконцептуальном направлениях», то есть, по Кеннету Голдсмиту, создании текстов, не нуждающихся в чтении как таковом, но демонстрирующих идеи или системы правил, по которому они создаются и ставя читателя перед задачей расшифровывать концепт, лишенный традиционного художественного содержания. Если автор и ушел от создания текстов читаемого уровня, все же некоторые из них вызывают в моей памяти практики УЛИПО, скажем, метод (S + 7) на неизвестном мне глоссарии – я привычно воспринимаю эти алгоритмы как скелетные рамки, на которые наращивается существо текстов, и пытаюсь исполнить роль, если не наивного, по Умберто Эко, то хотя бы семиотического читателя, распознающего коды и в конечном итоге видящего за ними текст. Предполагается ли их расшифровывать, или я здесь уподобляюсь школьнику, рассуждающему «что хотел сказать автор», но когда я открываю эти страницы, я вижу загадки – как кроссворд (презираемый Германом Гессе и практикуемый Жоржем Переком), как судоку, как паззл – на которые я потрачу несколько минут времени и получу свой глоток дофамина/эндорфина, вполне удовлетворяясь им вместо окситоцина/серотонина, на которые рассчитывал бы читатель традиционной поэзии. Из удовольствия перед загадкой и в знак уважения к автору, который потратил по крайней мере не меньше времени, составляя эти коды, я читаю их в этом ключе и предлагаю так же рассмотреть некоторые тексты С.Кудрина читателям этой заметки.

Уже первая книга, «МОНАХ СЛЁЗ» (Санкт-Петербург: ПОЭТУСТОРОННЕЕ, 2023, по мнению критика, оказывается трудна для читателя: «маловероятно, что такие книги возможно прочесть полностью, от корки до корки» (Сергей Баталов). Критики отмечают «колоссальную непосредственность, детскость» лирического персонажа, вспоминали Владимира Вишневского, Игоря Холина, Геннадия Алексеева, Юрия Орлицкого, и множество других авторов, находят отсылки и реминисценции к Кьеркегору, Сартру, Камю, Достоевскому, Джиму Моррисону, Андре Бретону, Стефану Малларме, Василиску Гнедову и прочим, как бабочку прикалывая тушку автора (лирического субъекта С.К.К.) к матрице русской и западной литературы. Само множество и разнообразие точек соответствия говорит о том, что лирический субъект в эти координаты не укладывается.  На страницах книги автор старательно фиксирует себя в реальности, уплывающей из привычного, и свои изменения в жестокой реальности. Тем не менее, среди ряда несчастных любовей (в стиле молодого Вертера), раскрываемых в основном, но не только, в циклах книги «Невестная лента» и «Олдиночество», прорастают будущие приемы отключения стереотипов, затруднения чтения и заострения внимания читателя. Это опечатки, пермутации букв, звукопись, абсурд и оксимороны, побуквенное отражение, горизонтальное или вертикальное: прдолоажю коярабть стшитаа; шоокалндые буолкчи — моя суещтсевнная слбасоть; ʎwоɹʎdɓ ʞ ɐʞҺиuʎɯ оɹонɓо ɯо qɔoıɐʞıqw; громогласное безмолвие; зубная паста спровоцировала носух на потасовку. Лирический субъект ощущает свое трагическое избранничество, как подобает романтическому герою с окрасом японского минимализма: «аист доставляющий смерть», осмысляя себя не менее, чем в Метагалактике: «Чтобы быть, я родился. Мне показалось, что этого мало. В снежном танце апреля завернул в Метагалактику, чтобы складывать буквы в слоги, слоги — в слова, а слова — в предложения».

Книга организована в четырнадцать разделов, обозначенных шмуцтитулами из повторяющихся инициалов автора с названиями циклов. Лирический герой, как квантовая частица в состоянии суперпозиции между двумя локациями, Перми (Пермишки) и Санкт-Петербурга (Питера), выверяет свою идентичность через их интерференцию, развиваясь от исторгнутости из первой к приятию во второй. Пока еще, приправленная иронией, живет надежда на вписывание в канон и одобрения близким кругом: «однажды дождёшься жизни / добьёшься чего так жаждал / семья будет тобой / гордиться любимые восхищаться». Однако рельсы разбегаются в разные стороны и совпадение с прошлым невозможно – сверстники куда-то убрели, в невзрачное, но реальное настоящее, а лирический герой завис в ничем: «Когда-то ворковали, затерявшись в кустах соседней пятиэтажки. Когда-то… В сегодняшнем ты эпилептоидная мать-одиночка, а меня рядом нет». Приходится осознавать себя с постромантической ясностью и позой: «тебе не стать костром / милок с мегаломанией / но спичкой вспыхнувшей / ты можешь быть», предсказанием старости удачливым сверстникам: «старость настигает / избитыми шутками / фразами-клише» и юным заигрываниям со смертью: «Открою тебе секрет, никакого секрета нет — я просто жил будто в преддверии смерти».

Оказывается, ему есть на что опереться – в багаже у лирического субъекта не только любовные переживания, но и философия и литература. При этом автор совмещает пласты мысли и языка: с одной стороны, высокой философии и рефлексии, упоминает Хайдеггера («Лукьян грелся на люке / Тупо читкал Хайдеггера»: подозреваю, что здесь речь о Лукиане, может быть, ошибаюсь, просто люблю Лукиана Самосатского) и Макса Штирнера, понятия телеология, антиэссенциализм и ингуманизм, а с другой стороны – не забывает о брутальной заземленности окраин: «чиллили на теплотрассе; пацаны с пивасом». Для субъекта макромира такая интерференция неуютна и порождает мотив бездомности/затворничества (монашества) книги.  Лирический субъект фиксирует себя в зонах перехода: вагоне электрички, поребрике, железнодорожном вокзале, съемной «брежневке», в тревожном пространстве апрельской метели или осени «триста шестьдесят пяти дней в году», отправляя послание в будущее, которое не наступит (даже если условие выполнится): «напиши мне пожалуйста когда будешь никому не нужна». У него бывают озарения осознанности: «wǝǹdоʚɯохиɯɔ wиmɓʎхиɐн qɯɐɯɔ оvdǝuиdu ʁƍǝɯ», или, следуя более узким путем, «екитэоп в укизиф ьтитсему летох нО». Диалоги ведутся с самим собой, отчужденными друзьями и возлюбленной (-ыми), и – наконец-то – с подлинно родным человеком: «Позвони мне, мама, чтобы я поверил в то, что живой, ибо и мёртвые нынче играются с логосом и рифмами». Обращение к фигуре отца тоже однажды появляется: «Горящий сосняк. / Остынь, папа! / Бабайки нет». Тем временем лирический субъект успевает задекларировать отказ от любовной лирики (и переживаний): «Это продлилось краткий миг — период полёта мотылька. Было покончено со всякой любовной бутафорией, я выяснил правила взаимоотношений» – выясняется из следующих главок, напрасно.

Здесь можно встретить и коаны: «киньлогуерт — тардавк а ,тардавк — киньлогуерт оген у», и, наконец, заглавное «зёлс ханом — левер ёсв но», то есть, пересказывая содержание программных стихотворений своими словами: отказавшись от традиционных страстей (задекларировав уход в монахи), лирический герой не находит верного пути и сокрушается о своей жизни (ревел). Цель у него однако все та же – поиск подлинной любви: «А я перебираюсь на островок консерваторов, чтобы вновь полюбить по-настоящему».

Отдельно хорош в этой книге раздел «ЗОООПТИКА», где называются живые существа: слизни, дрозофилы, червяки, инфузория-туфелька, ягуар, кот (кошак), барсуки, носухи, зебра (впрочем, пешеходная), дворняги, скорпион, сверчки, опарыши, человекоподобные обезьяны (гоминоиды), мартышки, киты, моллюски, ихтиозавр, мико дорадо или карликовый муравьед и ящерица. Можно отметить отсылку к Тютчеву (Silentium) и снова наблюдения и зарисовки на космическом фоне. Можно интерпретировать анималистическую идентификацию (Шкатулка из яшмы / C бисерными бусами / Нитки перепутались / Многокрасочное изделие / Для взбудораженной индейки) как попытку отстраниться от травмирующего опыта в человеческом формате, тогда как погружение в микромир или макромир, когда хотя и агрессивные («барсуки укокошат вас за просто так») анималистские сущности помогут найти оптику, свободную от эгоцентризма и социальных конвенций. В итоге уход осуществляется в область экзистенциального одиночества (монах слов слёз), из которого подвергаются деструкции традиционные критерии успешности и общественной нормы, в особенности институт отношений и брака, и нащупываются шаги к эмоциональной стерильности и собственному языку деструкции традиционной литературы, вероятно, ради осознания и принятия собственной идентичности и внутренней автономии («Я тождественно Я, без -ять»). Охлаждение близких и возлюбленных теперь принимается как закон природы: «Так заканчивается осень: серебристыми лужами — жёлтыми тротуарами, и перетекает в зиму», лирический субъект обживается в мироздании, от orbi до urbi: «Куда мне податься, жителю Солнечной системы? / Моё пристанище — пермско-питерский андеграунд», и в целом, идентифицируется в пространстве, генезисе и стиле. А это немало.

Из столкновения лирического субъекта с реальностью – мир огромен и холоден, у человека проблема с человеческими отношениями, как и с кодом, с компьютером, с клавиатурой, с пейджером, с мышью, из этого столкновения лирическому субъекту больно, из этой разлаженности получаются тексты:

)(

ЯR

ж/ь

м/б б/и

нунаномад

оздух

крошмар

сненег

— Добряк-психопат…

Позже эта книга будет названа Элиной Черневой «метамодернистским раскачиванием» перед переходом в интеллектуальные конструкции будущих книг. Но глядя с позиции читателя четырех книг Кудрина, и уже в первой можно заметить ростки будущих, от упомянутых приемов до персонажей («Аншлаг на квартирнике у харизматика-сновидца») или названия журнала: «Скрипы в хи́же. / Залип куколки. / Воняет мором».

В отличие от первой книги, о которой критик писал, что читать ее почти невозможно, о второй книге С.К.К., «Эзотопы» (Старая Вена / Free poetry, 2024), критик (другой – Иван Полторацкий) пишет, что «вольготно в этой книге» инопланетным-эфирным существам – таким читателям  там легко и приятно. В самом деле, об упрощении письма здесь говорить не приходится, и заявленные автором «языковые эксперименты на пересечении эзотерического и технического дискурсов» начинаются уже с заглавия книги. Приемы анаграммирования, палиндромирования, пермутирования, опробованные в первой книге, используются теперь сплошь, наряду с новыми техниками письма. Автор фиксирует автоматизацию и тотальную бюрократизацию повседневности «России первой четверти XXI века» и работает с языком иронии и абсурда, он вводит несколько кодов, по которым создаются отдельные тексты: буквы кодируются числами, включается генератор случайных чисел, используется индивидуальный номер налогоплательщика, ISBN, код кредитки или штрих код на АлиЭкспрессе, снова перемешивая и объединяя контекстуальные слои. Отдельно стоит отметить работу с внешним давлением на язык со стороны (само)цензуры, когда тексты прерываются плашкой об изъятии фрагментов в связи нарушением федеральных законов, а также маркируются купюрами, также отсылающими к предполагаемым нарушениям законов. Некоторые из заблюренных участков поддаются прочтению в цифровом формате, другие – скрываются за нарушением кодировки, и все они действуют как постконцептуальное высказывание о реальности, вторгающейся в ткань текста.

Персонажами книги становятся алхимик, оперирующий коррозированными именами металлов, или маг, обладающий ключами к преобразованию материи. При этом мистико-религиозные практики функционируют как действие с кодами, то есть, программирование, а технократические практики – как современные формы заклятий, как чернокнижие. Заклинание по определению представляет собой формулу, примененную для преобразования действительности, однако авторские фразы скорее абсурдны, чем действенны («вывести вислоухих павианов», «нагреть шухерных богов»). При этом автор сохраняет верность совмещению возвышенного, с одной стороны, и обыденного, с другой, приводя, скажем, в одном из текстов соответствие между числом и банальным бытовым восклицанием («прикол, как бы, ммм…»). Базовая алхимическая трансформация металлов оборачивается их коррозией на уровне знаков, когда сами названия элементов портятся, «ржавеют»:  («Овло(о)», «Рутьт»), фиксируя разрушение привычной азбуки материи. -С другой стороны – молитвы. Собственно, родом молитвы книга и открывается, и снова, как и в первой книге, возникает фигура отца, неспособного, однако, поделиться религиозными (или мистическими) откровениями с сыном. Отец только страдает сам: «боллллллллььььь!! / божа… / малю… // схожу с ума, схожу с ума, схожу с ума». В результате традиционная дидактическая формула («Отец делится религиозными (и не только) знаниями с сыном») рассыпается в труху, сталкиваясь с глитч-эффектом, необратимо разрушающим слово молитвы («бох… заткнись!.. боб… баже… неееетттт!!»). Впрочем, лирический персонаж «отец» готов представить сыну новые молитвы, адаптированные для пользователя компьютерных технологий («Для быстродействия технических средств», «О продлении генной молодости»). В целом, посредством элементарного сбоя синтаксиса автор демонстрирует деконструкцию сакрального в цифровую эпоху.

В этой книге явно проявлены структуры – от заголовков и подзаголовков и подподзаголовков, внутри – ключи и дескрипции. Тексты каталогизированы и организованы по строгим рядам: по десятичным числам, арабским и римским, и по двоичным числам, по русскому, греческому и латинскому алфавиту, по знакам западного зодиака, по знакам китайского зодиака, по телам солнечной системы (с погрешностями), по названиям металлов, по нумерологическим принципам, по именам божеств греческого пантеона, по времени суток, года и тысячелетия… При этом автор честно, в соответствии со словами критского лжеца, объявляет, что его находки не действуют, предсказания недействительны – все, что на различных языках утверждают знаки зодиака, это что знаки зодиака не влияют ни на чью судьбу. А серьезность эзотерического прогноза подрывается содержанием сообщений («акчивозургогоннамрак ьлетидов», «ьлохухыв-тсиранецс йывярок»). Даже новые отношения представлены, персонажей нового мира, техносубъектов, то ли роботов, то ли молний. Нет только исходного текста, для наивного, по Умберто Эко, читателя. Хотя в отдельных текстах через технологическую решетку проглядывает «что-то человеческое», скажем, воспоминания детства, прочитанные книжки, первые пробы письма… Автор (лирический субъект) даже делится именами духовных учителей: Георгий Леви, Элифас Калиостро, Керри Баптиста ван Гельмонт, изрекающих непонятное, затемненное личным восприятием. Автор обращается к «мудрым мыслям – словам Сенеки Младшего, Тита Ливия, Федра, Секста Проперция, Публия Теренция Афра, Публия Сира, Горация, Луция Акция, Роулинг, Виктора Гюго, Цицерона.

Автор загадывает свои ребусы, очевидно пользуясь услугами мирового разума, когда, скажем, приводит фразы на различных языках: индонезийском, болгарском, итальянском, норвежском, финском… А я продолжаю находить удовольствие в их разгадывании, также обращаясь за помощью к всезнающему разуму и продолжая вглядываться в перепутанные и заблюренные записи, и находя в них «числа сердца» и «числа судьбы» — разумеется, инверсированные: «Число сердца: Червивое», «Каменное», «Замутненное», «Пересаженное» — к слову, пересадка сердца – понятие невообразимое в эпоху средневековой алхимии. Слова разрубаются на куски, осколки перемешиваются: «Овые ги», «Фе в ах», «Богъ ёз», замещаются знаками и кодами: «GACLA / 31456» или сплошной записью без пробелов, как в древних рукописях: «папедальныймсиимивымавупоротыйсчмвамиавлисчсччывы». Как подлинное знание, это также, пройдя через бесконечность, стремится к пустоте – в книге приводится целая антология нулевых текстов от Василиска Гнедова до Бориса Констриктора, а цикл зодиака оборачивается вокруг себя, приходит через двадцать четыре тысячи лет к прекрасному полудню (полночи) двадцать второго века.

Иван Полторацкий в послесловии к книге соотносит занятие автора с детскими играми в выдумывание языков и шифров. Я бы отметила, что автор работает с личным философским камнем, подбирая ключи к мирозданию, исходя из своего, сегодняшнего знания и умения, в том числе, геймерского: «скрафтить Философский Камень». Это книга-инструкция, попытка заклинания мироздания цифровыми технологиями, где за видимой асемантикой скрывается алгоритм (с повреждениями), а автор делится отгадками с читателем, для того и пишется книга, оставляя их за тонкими шторками игр со словами. Это снова попытка зафиксировать реальность, ускользающую от человека, хоть даже и вооруженного цифровыми технологиями. Но это попытка, обреченная на неудачу, осознаваемую автором – эти заклинания неработающие. Опять возникает мотив дальнего (инопланетного) путешествия и исхода к звездам (теперь – всей земной цивилизации). С.К.К. фиксирует кризис современного автора, распятого на рельсах архаики и цифровых технологий. Но тем, кто пойдет по его следам, автор предоставляет истину не прямым текстом, но теми же загадками и формулами заклинаний. Получается книга пугающая и смешная одновременно, или, как заметил Иван Полторацкий, оставляющая смешанное послевкусие: «смешно, недоуменно, смещенно, диковинно, страшно». Сущность бытия, оставаясь сокрытой от прямого высказывания, транслируется читателю через само удовольствие разгадывания загадок и шифров.

Название третьей книги С.К.К., «Время Сомы» (Free poetry», ЧБ, 2025), поначалу непонятно. В послесловии Вадима Банникова утверждается, что Сома созвучна с сомами, сомнамбулами и прочими со-пластами. Если спросить мировой разум: СОМА (арх. ингуш., жреч.) — эпитет Бога гипноза в состоянии пробуждения. А также – время погружения в сон: सोना [sona; сона] (хинди) – золото; спать, отдыхать; сом (ингуш.) – сон; sòm [СОМ] (окситан.), sium [сиум] (фриул.) – сон, и мн.др. По ВИКИ: «Сома (санскр. सोम) — в ведийской культуре галлюциногенный ритуальный напиток, персонифицируемый как божество». А также сомы (рыбы такие), мешающие сому (напиток) хвостами на лунной поверхности (собирательный образ в пост-комментарии Вадима Банникова). Рецепт ведической Сомы считается утерянным. Но другие народы пробуют сому заново. Скажем, у скальдов был мед поэзии.

Уже по заглавиям текстов книги можно придти к некоторым заключениям: ЛЮБИМЫЕ ВИРШИ ЭКСТАТИКОВ-ПРОПОЙЦЕВ, ЗА СТОЙКОЙ ПАЛЛАДИАНСКОГО БАРА, РЕЧИ ОКОСЕВШЕЙ ВЕДУНЬИ, ЭЗОТЕРИЧНЫЕ АЛКОШТРИХИ, ПОХМЕЛЬНЫЕ ПРОРИЦАНИЯ… Опять же – системность: на страницах книги читатель встретит ПИРЫ, ЭЛИКСИРЫ, ЗАСТОЛИЯ, ПРОПОЙЦЫ, ВОЯЖИ, ГОРЯЧИТЕЛЬНЫЙ БОЖЕМЕСЯЧНИК, богини и боги винограда, вина, пива, пиров (шумерская Нинкаси, зороастрийский Эш, греческий Силен, римский Бахус, скандинавский Эгир, кельтский Суцеллус, китайский Ду Кан, зулусская Номхубулване, индуистская Варуни, ацтекский Ометочли, немецкий Березель…), божества организованы по месяцам в соответствии с культурными стереотипами каждого. И заглавная Сома: «Прозорливицы нарасхват, вы упивались сомой, покудова мне доставался вермут!» Сома — лунное божество. А время сомы — время Луны.

Такое впечатление, что разочарованный неудачами в создании технологических заклинаний, автор изменяет Аполлону с Дионисом и погружается в делириумные, большей частью, алкогольные медитации – простой, доступный и одобряемый социумом способ достижения транса, посвящая новую книгу передаче этого опыта на письме, как и прежде, системно и методично: «Фрагменты прозрений под шофе». Впрочем, не слишком длительный опыт – это самая лаконичная из четырех книг С.К.К. – всего 42 страницы, 24 текста различной (не)читаемости. И ничего ужасающего, чтобы не подпускать к книге детей. В отличие от Буковского/Керуака/Берроуза, опыты С.К.К. излагаются теми же отработанными языковыми/цифровыми технологиями, и читатель снова погружается в мир загадочных знаков и цифр. Потому что «подшофе» находится не пользователь, но его инструмент: «GigaChat — чат-бот с генеративным искусственным интеллектом».

Снова высокая мистика сталкивается со сленгом и алкогольным (или каким другим) опьянением. Снова системная структуризация текстов: тела солнечной системы, месяцы года, десятичные числа, в разной записи и порядке, буквы алфавитов… Снова прием разбиений и перестановок букв в словах, прием буквенного мутирования, отдельные тавтограммы: замстаиравьтся гинпточисеки анмиэ, узнаэт пра зафтра па атсечкам на липе, пять привиденческих Понтиев Пилатов. Отдельные визуальные стихотворения, с ромбами, снежным комом знаков, записью цифр, похожих на десятичную запись трансцендентного числа.

Перестановки и замещения букв будто созданы, чтобы передавать заплетающийся язык человека в глубоком опьянении или же трансе. Слова, рассеченные на слоги и переставленные, работают как триггеры, которые порциями вбрасываются в сознание («ОДУРМАНОФ СЛОГОВАМИ»): ШАМ-ПА-ТО БУ-ТУ-ЛА (вероятно, шаманское + бутылка); ЦИС-ТЮ-ЛИ КО-НЬ-МО (цистерны + коньяк + лимон?); БО-ЖЭ-ВА СА-ХА-ГИ (божоле + васаби + саке + сахар + брага?). Я, разумеется, просто гадаю, подставляя собственные ассоциации в обрывки звучаний, не разбирая, о чем именно говорится, но вслушиваясь в бытовой язык застолья, в род камлания, когда говорящий уверен в важности сообщения. И, поскольку нахожусь не за праздничным столом, но перед экраном с буквами, то еще всматриваюсь в начертания – заглавные буквы, курсив, дефис, знаки вопросов между строками, действующие как зависания, когда сознание говорящего на мгновения отключается и включается заново с новой порцией делириумной зауми.

В поисках откровений лирический субъект предпринимает путешествия к разным народам и в разные времена («Замогильные вояжи»): к китайцам, скандинавам, шумерам, аккандцам, вавилонянам, ассирийцам, ацтекам, маори, майя, японцам, инуитам и кельтам, вынося оттуда простые наблюдения (без привязки к соответствующей культуре): маазьтся неаныснто тюельним жиорм; леипть снжеынх бба бевзлызано; набоум вовздотиь дабмы.

Автор снова пользуется услугами мультипереводчика, приводя сходные эсхатологические фразы на различных языках («ЗВЕЗДОЧЁТНОЕ AFTERPARTY»): уэльском, узбекском, сомали, сербо-кроатском, языке нинья в Замбии и Мозамбике, баскском, индонезийском, языке Индонезии, Филиппин и острова Ява. И, если мультитранслятор мне не врет, автор путает омонимы: party в смысле вечеринка и в смысле политическая партия, что с учетом аполитичности автора говорит о погрешностях употребления фраз на неизвестном языке.

Здесь также представлены гадания, но намеренно деформированные («гаданья частично были иcковерканы») – анаграмматически и фонетически: Печинь вароны изьменит тваю сутьбу. Фчира новый друк тибе насфистел патерю праны на динь, так чтобы и при обратной перестановке букв сообщение было с ошибками. Автор не забывает учителей – Сократа, Флавия Константина, Франсуа Вийона, Мартина Лютера, Владимира Даля, Махакашьяпу, Наполеона Хилла, Сэмюэля Макгрегора Мазерса, Томаса де Торквемаду, Папу Бенедикта XVI – вырывая из «магико-бальзамного угара» обрывки мыслей, снова от высказанных бытовым языком («чё за …. фрукт», «уважуха») до сакральных («повторение мантры Майтрейи»), или от сакральных до бытовых. Это хроника трипа, к которому пытается обратиться сознание, продираясь сквозь белый шум, представленный на печати сплошными вертикальными линиями: |||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||, помехами, гулом, забором, через который не может перебраться сознание. Визуальные структуры в книге вообще часто работают как графические репрезентации ментальных тупиков и провалов памяти. Здесь каждое высказывание учителя, или лирического субъекта на трансцедентальном свидании с учителем, взывает к медленному прочтению и интерпретации, которые я здесь пропущу. Замечу только, что цикл складывается в упорные, судорожные (и беспомощные) попытки человека собрать распавшуюся личность по обрывающимся пингам к базовым структурам.

Также автор обращается к массовой и игровой культуре: Дюна, Звездные войны, DnD, Индиана Джонс… Коды применяются легкие, часто – простые анаграммные или палиндромные перестановки букв, и зашифрованное сообщение легко прочитать: ««…олсерк-воодапд…», — Водяной; «…млыо с моротагиван…», — Банник». Но кому нужно мыло с навигатором? Как пользоваться креслом-водопадом? Разве что указанным мифическим персонажем.

При снятии черного фона («МАРАФОН ПСИХОНАВТА-КАББАЛИСТА») можно прочесть в меру абсурдные заметки, впрочем, уже схожие с конвенциональными текстами: «Засим слились в лжемасонскую ложу. Веселились под мухой на мотив «Полёта Валькирий», чем довели домработницу до нервного припадка. Эвоцировали spiritul Жака де Моле, при­казывая тому кошмарить пенсионеров духовных битв. Созерца­ли голые стенки, практикуя ключичное дыхание. Они недолго погостили у почитателей Бафомета». Казалось бы, это зарисовки наблюдателя, предельно вычищенные от личных эмоций, вплоть до марсианских хроник («НЕДЕЛЯ МИСТИЧНЫХ ЗАСТОЛИЙ»), иной раз, впрочем («ПРОЩАНИЕ С ПОДПОЛЬНЫМИ НЕПТУНИАНКАМИ»), прорываемые криком боли и отчаяния одиночества, словно бы из первой книги С.К.К, правда, прикрытым занавеской латиницы: «My — porazhenie zateryavshejsya Lemurii. Razdrobilis’ natroe, rasplastalis’ nadvoe, rassredotochilis’ vroz’. Pletyomsya izryadno navesele po avgievym konyushnyam da vzaimno ottalkivaemsya k poskulivayuschemu Tserberu. Mel’kaem na odnih i tekh zhe zvyozdnyh koordinatah, appetitno smakuya: «Forever alone!»». Погрузившись в самый глубокий, до потери речи, алкотрип, человек обращается к крупицам сакрального багажа для выражения боли.

В финальном тексте книги слово предоставляется «Молчальнице» — вновь любимый автором оксюморон. Она пишет поминальную речь, то есть прощальное слово, симпатическими чернилами, но проявленные при цифровой обработке. Молчальница фиксирует смерть языка и ставит точку в психоделическом эксперименте: «Я… /  обрывается… / превсё!». Частично эта запись представляет собой фиксация сбоя («обрывается…»). Лирический субъект прощается с читателем составным неологизмом: превсё = превыше всего + привет/прощай + это всё! Книга закрывается, «я» растворилось, все растворились, язык закончился харакири, привет, далее ничего нет.

Алкопутешествие завершено, остается перейти к четвертой книге С.К.К.: «Оккулит-ра» (Free poetry, 2026). Возможно: оккультная + окулист + школьное, студенческое: лит-ра – а где школьное, там учено-монашеское, как и в самоименовании автора в первой книге (монах слёз). Аннотация снова убийственно серьезна: «Четвёртый сборник текстов С. К. К. — лингвомистический труд по поиску ядра самости автора и придания этому ядру целостной формы через различные эксперименты с языком на грани поэтопрозы и прозопоэтии в неоконцептуальном и постконцептуальном направлениях». В предисловии Леонид Георгиевский находит в текстах книги сатирическое и политическое, когда заблюренные прямоугольники строк напоминают «чёрные прямоугольники издательства «Эксмо», редакторы которого теперь не разрешают упоминать в книгах даже осложнения при родах, а то вдруг высокопоставленные лица сочтут это «пропагандой» несуществующего «движения чайлдфри»».

В книге три части. Название первой, Эксперименто, напоминает заклинание в стиле Гарри Поттера. Можно также предположить итальяно-руссо: «Уно уно уно моменто». Во второй части, Мистикамбл!, заклинания усложняются, взрослеют, вплоть до абсценной лексики. А в названии третьей, Обыденнум!, семантика противоречит лексике, обыкновенное рассказывается на языке классическое латыни. Автор по-прежнему предлагает переосмыслить магию в цифровую эпоху.

Вглядимся в некоторые тексты новой книги С.К.К., открывая их с помощью подсказанных автором ключей. Первое стихотворение, «ЗАКЛИНАТЕЛЬНЫЕ УНИСЛОВА», предваряется подзаголовком: «бесстыжая фальшивка для профанов», звучащим как классический жест трикстера: заявить, что магия – фальшивка, чтобы через секунду заставить в неё поверить. Здесь снова применяются простые буквенные преобразования: анаграмматическое, опечатки, запись задом наперед и вверх ногами. В результате читатель, который собирается прочитать текст, вынужден делать это медленно: ниокдга не воидть такчу саомму, хяиволсу хикак ирп ин ясьтярет ен, воглод зеб ясьтидохбо оннемзиен.

Стихотворение «УЛЬТРАФИЗИЧЕСКИЕ ПОЭТИКОЧИСЛА» структурировано числовым рядом от нуля до девяти в цифровой и символьной записи, с которыми условно соотносятся короткие тексты: если «ноль» понятным образом представлен «шуньей», а «один» – «солипсистом», то о соотношении «Минотавра» с цифрой «три» можно задуматься. Подзаголовок этого стихотворения «Власть последних непререкаема!» можно интерпретировать математическое стремления к нулю или просто ответы в конце учебника, или как итог мистическое преобразования, тот же философский камень, или как религиозно-социальное, последние станут первыми. Или как пустоту.  Власть последних непререкаема, потому что за ними нет ничего.

В следующем стихотворении, «МИСТЕХ:ОПЫТЫСОТРУДНИЧЕСТВА», открыто заявляется опыт сотрудничества человека и нейросети: «КоллаборацииснейронкойDeepSeek-V3.1». Порядок опытов перепутан: 4, 7, 1, 6, 3, 2, 9, 5, 12, 8, 11, 10. Дюжинами много что меряется, от яиц в супермаркете до нот хроматической гаммы. Интересно было бы сыграть эту нотную последовательность. Будет ли мелодия походить на упомянутый в «Коллабе 7» джаз-фанк?

А в стихотворении «Бланк инициатических плюсов» условно содержательны только заголовки эпизодов: «Штопор «Hermes Trisme», Вудуистская тросточка, Батарейка Джа…» — все сакральные, техногенные и религиозные понятия, тогда как короткие тексты представлены группами крестиков, количество которых сначала следует натуральному числовому ряду, а затем уходит в более замысловатый ряд. Таким образом, сакральное подсчитывается и оформляется средствами конкретной поэзии.

Стихотворение «ТЕОКВАДРАТНЫЕ ПУСТОЙДЫ», в связи с которым уже называли имена Леонида Аронзона и Ричарда Хелла, можно вспомнить и «Дома-стихи» Михаила Вяткина, или вовсе соотнести с традицией средневековых стихотворных лабиринтов, здесь – скрещенных с глитч-артом. Заголовки реверсированы и зачеркнуты, обращая в незначительное, в отброшенный черновик все эти хтонические существа и ужасы: Тартар, Самосглаз, Испуги Самсона, и самое дурацкое: Намоленная морозилка. В рамках по сторонам квадрата следуют простые утилитарные предметы обихода, из семи букв каждое: решетка, шкафчик, чемодан, авоська… Эти предметы служат, чтобы что-то содержать внутри, но суть в том, что внутри легко прочитываемых заголовков эпизодов и рамок текстов, внутри, куда предлагается вглядываться, ничего нет, срединные квадраты пусты. И это основное, буддистское, содержание стихотворения. Даже дзен-буддистское, выраженное простыми графическими и буквенными способами.

В «ЗАЦЕНЗУРИРОВАННОМ ЦЕРЕМОНИАЛЕ», как сказано в предисловии, массивы текста зачерняются, полностью стертые, т.е., «спасённые от проверяющих орденов». Количество черных строк при этом арифметически обратно номеру фрагмента (с одним исключением – будем считать его клинаменом). Цифровые средства позволяют прочесть записи до зачеркивания, однако эти записи представляют собой сплошные асемантические ряды латиницы – собственно, скрывать то было и нечего, или сокрытие мыслей от цензоров происходит до преобразования в речь. Оставшиеся заглавия можно прочитывать фонетически как лай, вой, стон, крик. А можно как звуковые осколки, заплетающиеся крики, куски эхо, долетающие со всех сторон, и под конец проговоренные целиком: «ВОЙ-НА». Когда невозможно думать, прорывается только крик сквозь немоту.

Завершается первый раздел печатью волшебника (сигилом), адресованной, как полагается, посвященным: «Vidyat lish‘ edinitsy». Говорящий не знает, понимающий не говорит.

Второй раздел открывается стихотворением «ПЕРЕВОДЫ НЕДОПОНЯТОГО ЭСКАПИСТА», текст дается «на англо-русской раскладке киборда by english letters, глядя na russkie bukvy». В перекладе на русский проявляются новые сущности: Янибор, Аметина, Йенлок… вступающие в хтонически-попсовые сюжеты, рассказанные банальным языком. Заключительное восклицание «Да, нет, да нет, нет да, tale quale» (таков, как есть, latin) – не то двоичная матрица, не то выбор ответов в квизе или опросе или экзамене, не то движение к принятию неизбежного.

В следующем стихотворении, «ЦИТАТЫ НЕИЗВЕСТНЫХ НЬЮ-ЭЙДЖЕРОВ» продолжаются визуальные игры – можно читать фрагменты как строки коротких стихотворений, форматированных по странице, или как слова и символы, сохранившиеся от стирания цельной страницы текста. Как и в одном из прошлых стихотворений, римские десятичные цифры деградируют здесь в последовательности единиц. В осколках текстов возвышенные духовные термины (карма, заповедь, табу, эфир) заземляются попсой или сюрром. Скажем:

«…

карма —

раздразнить полчище

хорьков-любовников

…»

закон всемирного возмездия предстает агрессивной озабоченной суетой.

Интересно все же, как автор составляет эти афоризмы – случайным образом вытаскивая из словаря, понукая к тому чат-бот? Как предлагает их интерпретировать – повести читателя к дзен-просветлению или отдать на отзыв другому чат-боту? В любом случае, выловленные из цифрового массива и порубленные на осколки «цитаты нью-эйджа» врезаются в «cortex cerebri» (подзаголовок стихотворения), застревая там навязчивыми крючьями – или проскакивают насквозь.

Стихотворение «WISH-ЛИСТ СТОЛИЧНОЙ ТЕЛЕПАТКИ» структурирована на фрагменты. Его героиня, выживающая в мегаполисах, в целом вызывает сочувствие. Во фрагменте «наладить фамильные подвязки с Фортуной» можно разглядеть задачу о семи мостах, решенную в городе Saint-P. Возможны и другие прочтения – «B» это не только Bridge, но возможно Вектор, Вокзал, Вагон… Интерпретаций семерки и вовсе не счесть. И снова административные законодательство накладывает вето на магическую практику: «Категоричный запрет / сей операции / согласно статье 3.9 / Гадание в общественных местах — / Закон г. Москвы / от 21 ноября 2007 г. № 45 / «Кодекс города Москвы / об административных правонарушениях»». Но практики продолжаются: «унаследовать долголетие красной тинктуры» (герм. термин для философского камня). Финальная последовательность чисел «∞        6 … 9 … 10 … 3 … 8        ∞» от бесконечностей с двух сторон к десяти, в оригинале по вертикали, может быть прочитана как ротация энергии из крайних сфер в центр или же в заявленное в тексте «nowherecountry», запуск вечного двигателя из доступных материалов. Впрочем, интерпретаций можно сделать почти бесконечно много.

В стихотворении «ПAСSАZHИ IZ БLОGА «THE SUPERNATURAL PERM»» исходная авторская геолокация, провинциальная «Пермишка» первой книги, укрупняется к геологическому периоду: PERM. Короткие тексты записаны смесью латиницы, кириллицы, транслита и цифр, снова вызывая в памяти эстетику раннего интернета с его албанским языком и повсеместными багами. Встречаются на этом перекрестке языков боги и гопники, гопники и рыцари: «gопoаrхeоlоgи чапаюt zа chаshеy Gрaаlя». Кто только ни отправлялся за чашей Грааля! По каким унылым чащам ни брел (чапал)? Кто ни обманывался, обнаружив себя обладателем не сокровища, но имущества такого же бедного рыцаря, или пары соседских ларьков? Кого только ни встретишь на районе, вооруженного и в полной снаряге, трындящего на кибер-суржике!

В «АФОРИЗМАХ ТАРОШНИЦЫ-ПОЛИГЛОТКИ» речь на разных языках и вовсе превращается в имитацию речи, подделку под старинное гадание, заклинание, в котором можно услышать три повторяющихся слова: кукла, карты, судьба. В «ПОСЛОВИЦАХ, ПОГОВОРКАХ ЧЕРЕЗ ТРЕТЬЕ УХО» автор забавляется игрой детей и взрослых – пересказываением печаток народной мудрости, здесь – через современное сознание, отягощенное мифологией и эзотерикой, мемами и сленгами. В результате получатся новые мудрые мысли, достаточно аккуратно сформулированные, чтобы за ними проглядывали оригинальные: «с милым чистилище в шиномонтаже; Ланселот, да не торт; яйцо мистицизмом прекрасно». И в последнем стихотворении второго раздела, «НА ПОЛЯХ КОМПЬЮТЕРИЗИРОВАННЫХ ГРИМУАРОВ», уже не остается тайного знания, трепета перед потусторонними сущностями – все находится здесь, в простых цифровых инструкциях, телефонных соединениях, бандеролях, листочках бумаги, отпечатанных в земной типографии: «дозвониться до ап. Фомы / разузнать что новенького; бандероль от Самаэля / листовки про поджоги». То ли следователь овладевает умением онейроманта, то ли толкователь снов идет в следователи, жить-то надо. Короткие эпизоды текстов жмуся к полям страницы, как маргиналии к пустоте. Плюс ошибки кодировки, знаки вопроса на всю строку, еще и перевернутые знаки вопроса. Грянет, грянет Калки, вот уже на подходе, «суетливо / переодевается / в / пёстрого / юнгу». Кстати, пестрые – это стоики?

Третий раздел книги открывается текстом «СУПРАНАТУРАЛЬНЫЕ ПОЛОТНА», в котором цифры залиты в прямоугольные матрицы, от 6х4 нулей до 15х13 девяток, с заголовками транслитом: Auricheskaya Bronya -> Shnurok gipnotizyora. С учетом названия текста это что-то вроде числовых черных квадратов. Но это кривое зеркало, все в нем искривляется и девальвируется: вместо креста (оживотворенный) – кастет (по созвучию?), вместе падения – трамплин (Tramplin Ikara), вместо солнца – открывашка (Otkryvashka Dazh’boga). Золотой маятник здесь больше не живет, смотрите на качающийся шнурок, на свою цифровую матрицу, и таким образом впадайте в свой транс.

Немудренно, что все девальвирует, со столькими внешними запретами, со столькими кодексами правонарушений и списками экстремистских материалов, «ФАЙЛ _ОГРАДЫ В РУТЕНИИ». Прочитать эти законы все равно невозможно, хоть пиши символами: /]#{|[\!}^(+/]#{|[\!}^(+/]#{|[\!}^(+/]#{|[\!}^(+/]#{|[\!}^(+ , как забор с колючей проволокой по всей площади. Тогда смотрящий на этот забор – баран? Узник? Отшельник? В послесловии/пояснении к стихотворению автор ссылается на труд Наоми Кляйн «Заборы и окна» о барьерах и свободе, вспоминает самый темный день лунного календаря – время Гекаты, приводит поп-заклятие, хотя вряд ли у кого из детишек вселенной Гарри Поттера был патронусом спрут, и модифицированное, но узнаваемое стихотворение Крученых:

// поясн.: чит. Наоми Кляйн «Заборы и окна» (2005 г.)

в 29-ые лунные сутки с патронусом спрута, в

завершение продекламировав семикратно (со

сверхмощным намерением сменить локацию):

«Дур был щюл

убиш тыр

ском

ви са бэ

п е юж» //

Помогут ли эти заговоры, от антиглобалистский книги до футуристической зауми, преодолеть сплошные ограды РФ и Рутении? Цифровые заборы рухнут перед напором слившихся воедино эзотерики/поп-культуры? Вездесущий КоАП РФ растворится под воздействием хакерских VPN и глитч-разговоров? Узник сбежит, баран оторвет взгляд от растекшейся лужи забора, отшельник затянет свою вечернюю песню: п е юж.

В «SPISКЕ MAGOVESHEJ» артефакты прорастают из белого шума латиницы, если всмотреться в строку: …kurinyj…braslet…, …kinzhal…parafinovyj… …pirozhenka…zhab’ya… …kogot’ astfal’tovyj… Деревенская магия, бесполезное оружие, ведьмино угощение… Хтонический объект упакован в пластиковый контейнер поп-культуры и клавиатурного мусора. Систематизация объектов дробна, по 0.5, в логике программных версий, вечно недоработанных, зачеркнутых, перечеркнутых, по большому счету бесполезных, но отправленных в продакшн. Перманентное бета-тестирование цифровой эзотерики, кладбище цифровых артефактов.

И я снова добываю свой глоток дофамина/эндорфина, всматриваясь в простой шифр (буква-римская цифра) стихотворения «ОКОЛОДИВИНАЦИОННЫЕ ПРАКТИКИ». Что скрывают эти строки? Любовное послание? Протестное высказывание? Компьютерный код? Вечную истину, требующую замысловатого шифрования, чтобы отсечь профанов? Читатель может пройти по следам автора и, «релаксируя под аллилуйу», узнать сам. Или, испробовав все доступные методы, отдаться потоку символов, уйдя от окружающего безумия в зону отчуждения себя.

Последнее стихотворение книги, «НАГОВОР НИЗВЕРЖЕНИЯ ТОГО-КОГО-КОГО-ТОГО», возвращающее читателя к асемантическим магическим ритуалам. Низвержение конвенциальных практик завершается отказом от связной речи, когда имя того, на кого направлено заклинание, «ТОГО-КОГО-КОГО-ТОГО», не называется. Графические блоки состоят из утончающихся прямоугольных матриц гласных (е, и, о) и согласных (н, ш, з) букв. Можно ли собрать их в слова? Нужно ли? Набор букв подзаголовка, «Интуиция – вернейший поводырь!», и то богаче этих наборов букв. Можно читать эти фрагменты как звуковые последовательности, смотреть на них как на визуальные ритмы. Смыслы стерты до отсутствия оных. Настройки кода – до исходных. Тишина, отсутствие классификации и цензуры. Пустота, возникшая там, где язык провалил свои фунции. Остались отдельные буквы, звуки, рисунки, знаки, вибрации. Человек вышел за пределы семантики, слова растворились за границами дискурса. Протоколы связи устарели, они больше не передают суть реальности. Социальный контракт расторгнут. У лирического субъекта наросли жабры, чтобы спуститься на уровень начального кода. Возвращение невозможно.

Читатель остается у точки распада, не зная, повторять ли путь лирического субъекта, попытавшись прочесть авторскую пустоту, достроить мир, предъявленный на страницах книги, своими догадками и интерпретациями. Или остаться на месте, приняв непознаваемость этого нового мира. Или вернуться к привычному языку. Или выстраивать свой невозможный язык в своих руинах и безднах. Или дожидаться следующей книги С.К.К. Я думаю, она будет, и будет скоро.

Стоят ли время и усилия, затраченные на расшифровку этих загадок самих их отгадок, может спросить читатель. А есть ли смысл в отгадке загадки – 17? Или 42? В решенной странице судоку? Есть ли смысл в паззле, собранном из 1000 кусочков? Рассматриваем мы его как произведение искусства или вешаем на стену как декларацию подвига составления? В буддийской практике полагается отдавать собранные мандалы на волю воды и ветра в осознание непостоянства всего сущего. Практики западного письма, включая практики постконцептуального письма как фиксация сознания автора, прямо противоречат осознанию аничча. Письмо производит смыслы – и акцентируется на жесте автора – вне концепции буддийского растворения в вечности. Читатель же может выбирать путь.