Выпуск № 26

Автор: Елена Лепишева

Ирина Горошко «Селфхарм» М.: Стеклограф, 2024.

Монологи живых

“Я – жывая! Мне – баліць!” – кричат буквы на плакате хрупкой поэтки. Вокруг крики и берцы. Ей хочется быть сильной.

“Когда выебут толпой, заболит ещё сильнееˮ, ─ злорадничает кто-то, совсем не похожий на пишущую женщину. У этой нет мечты, а вызов исчерпывается домашней камерой, странной для поэтки, дивной для поэтки, невыносимой.

Я смотрю на них: обе правы.

Роман-перформанс Ирины Горошко есть попытка дать возможность звучать разным голосам. Показательна сцена ближе к финалу, когда в ходе импровизационного танца героиня видит знакомых женщин: “Смутная фигура женщины рядом ─ мать, идущая свой путь. Ещё одна женщина – Джульетта, поглощённая борьбой. Михалина, Венера, Вика. Такие хрупкие и уязвимые. Такие сильные и ужасно слабые, как и она сама”.

Нашла ли эта полифония воплощение в тексте или осталась декларативной?

Интеллектуализация травмы с помощью литературного творчества – великое искушение, когда речь о сочетании автофикшн и арт-терапии, призванной “овнешнить” нюансы психики. Если напишу “лабиринты души”, затошнит. Вот почему я так боялась за “Селфхарм”, не просто тяготеющий к метахудожественному полюсу (так я называю стратегию “текст дляˮ, когда текст выполняет не только собственно художественную функцию, но и, например, психотерапевтическую, как это происходит в “Завтра я всегда бывала львомˮ Арнхильд Лаувен или “Ода радостиˮ Валерии Пустовой, публицистическую, как в фем-практиках Ив Энслер, Галины Рымбу, утверждающих права женщины), но акцентирующий его всеми “сильными позициями”. Здесь и название, сфокусированное на психологической аномалии, и форма дневника, отсылающая к практикам психотерапии, и “психотерапевтический нарратив” ─ попытки прояснить сложные состояния героини, что огорчило меня как редактора. Но. Авторка имеет право.

Что импонировало в тексте? Цель, которую поставила перед собой авторка. В данном случае феминитив важен и согласуется с этой самой целью (этологическим заданием текста) – раскрыть психотравму женщины, разъятой между противоположными стремлениями: доминировать, взять исторический реванш, и подчиняться.

Как это сделано со знаком “+ˮ? Перформативно, т.е. с расчётом на восприятие “здесь и сейчасˮ, в моменте чтения, увлекающего слаженным сюжетом, интригой, эмоциональной динамикой, Минском 2015-2017-х, где возможны международные театральные фестивали и перформативные практики, городом, которого нет. Основная сюжетная линия связана с Аней Горелочкиной, 24-летней минчанкой, защитившей в Варшаве диплом по постдраме, “хорошей девочкойˮ, опорой для мамы и одновременно “плохойˮ, бездарной, грязной, ничтожной. Это ощущение “ничтожестваˮ фонит в тексте. Мы слышим внутренние монологи Ани, буквально проговаривающей болезненно навязчивое чувство, авторка вводит его и как несобственно прямую речь, что, с моей точки зрения, убедительнее.  “Ничтожность ˮ сквозит в оценке действий и чувств героини из уст её внутреннего цензора, персонифицированного в образе матери Анастасии Евгеньевны, называющей дочь “пропащей девкойˮ. И вот здесь, по-моему, проблема. Чьими глазами мы видим эту “ничтожность ˮ? В начале романа кажется, что глазами самой Ани, затем оказывается, что такая оценка подкреплена мнением сестры, матери, которые “прямым текстомˮ глумятся над героиней, язвят, оскорбляют. Сестра и мама выступают как явные антагонистки, открытые абьюзерши. Зачем это тексту? Чтобы показать “объективную ˮ обоснованность низкой самооценки? А она, правда, должна быть объективной?

До определённого момента я надеялась, что рьяный абьюз со стороны сестры и особенно мамы ─ это только её, Ани, болезненная перспектива. Ход повествования убедил, что нет. Мать и сестра действительно так думают, поскольку лишены “полутоновˮ, поданы слишком прямолинейно. При этом роман вовсе нельзя обвинить в схематичной подаче персонажей, которые совсем не сводятся до узнаваемых типажей. Вспомним Джульетту (её скрытая надломленность проявляется через больное тело, детали одежды такие, как пижама с котами на контрасте с внешне глянцевым образом ) или Михалину, подавленная хрупкость которой раскрыта в сценах срыва и антидепрессантов. Совсем не так в случае с матерью и сестрой. В некоторых сценах фокал вообще скачет, ракурс восприятия Ани необоснованно сменяется восприятием сестры или мамы, в результате чего не понятно, чьими глазами освещено событие, чьё сознание становится призмой, сквозь которую мы наблюдаем происходящее?

Почему так происходит?

Рискну предположить, что дело в желании объяснить читателю подоплёку внутренней драмы Ани, связанной с одиночеством, ощущением “себя не такойˮ, нарушенной сексуальностью, склонностью к анорексии… Вот авторка и приводит аргументы, призванные подкрепить вероятность именно такого сценария: сцену травматичного сексуального опыта, связанного с матерью, открытый абьюз родных, манипулятивные стратегии коллежанок… Реакция Ани на травму часто излишне прямолинейно описывается в русле “горизонта читательских ожиданийˮ: богиня Кали, танец, шибари, кровь, порезы, бездна, вульва ─ навязчивый символ-лейтмотив снов и фантазий… Как их ещё можно трактовать, если не как психотравму?

«Ну, теперь хотя бы что-то прояснилось. Почему Аня всю жизнь себя так чувствует. У Ани украли тело. Мать вписала себя в её тело, она впечатала себя в неё. Вот откуда эти ужасные картинки с обездвиженными девочками, и кто-то злобный что-то с ними делает против их воли, и у них нет воли, они – вещи, и кто-то недобрый и извращённый имеет над ними полную власть. Картинки, от которых тошнило и одновременно было мокро в трусах».

Как-то слишком логично выходит… А ведь мы про лабиринт сознания ─ сложный комплекс ощущений, не всегда поддающийся рационализации. Я писала про анорексию и очень хорошо знаю, как сложно найти баланс между оптимальной рецепцией и художественной целостностью. В романе Ирины Горошко её создаёт искренность страдания, в результате чего многочисленные симптомы Горелочкиной не делают образ искусственным вместилищем “скорбей женскихˮ. Аня, со всем букетом фантазий, травм и “замарочекˮ, натуральна в их крайне эмоциональном переживании, в основе своей перформативном, потому что оно передаётся читателю, вызывает сочувствие. В этом мне видится потенциал книги, особенно ощутимый в финале, избавляющем от иллюзий.

Жизнь – такая. Смерть – это то, что всегда с тобой. Весна в одиночной камере, которую мне хотелось бы видеть вместо излишне прямолинейной “бездныˮ.