Выпуск №24

Автор: Дмитрий Дедюлин

по поводу статьи Игоря Гулина об Иосифе Бродском

Известный критик Игорь Гулин пишет умно на разные темы, например о кинематографе. Однако с некоторых пор им словно овладело желание «развенчать кумира». Как будто Гулин задался целью уничтожить репутации поэтов, пользующихся народной любовью. Первым опытом в подобном роде была статья о Борисе Рыжем, где Гулин довольно пренебрежительно пишет о поэте. А теперь появилась статья о Бродском, которая представляется нам рядом нелепых натяжек.

В начале статьи Гулин пишет о том, что Бродский такой же шестидесятник как эстрадные авторы типа Евтушенко, Вознесенского. Но с помощью целого арсенала, а может быть просто склада, околичностей, своего рода уловок, Игорь Гулин обходит и оставляет неупомянутым, непроговорённым важное отличие Бродского от вышеупомянутых: они лгали, а он — нет. Они служили власти, а он — нет. Он занимался Искусством, и это видно даже по его ранним стихотворениям, а они выполняли социальный заказ, спущенный сверху.

Я не буду последователен, как господин Гулин, а буду перечислять рандомно его тезисы. Он говорит о том, что Бродский занимается болтовнёй, о механистической, на вкус Гулина, сцепке его, Бродского, речи. Но не приводит ни одной цитаты из текстов Бродского! Не потому ли, что любая цитата из Бродского его блестяще опровергнет? У Бродского в каждом куске поэтической речи видна мысль, пусть полемически заострённая, пусть приправленная остротой, но мысль…

Бродский как раз поэт-интеллектуал, у которого единоличный и общий Логос Создателя превалирует над несколько отстранённым от автора и от читателя словом. Иногда как будто в ущерб оному — шероховатости необарочного стиля… А приведённые Гулиным в пример поэтов-интеллектуалов Кривулин и Еремин как раз и не годятся на эту роль. Оба поэты языковые. И у них язык является посредником между ними и мыслью. Они больше медиумы. Что нельзя сказать о Бродском.

Если же Гулин, говоря о стихах Бродского, как о трёпе, имел ввиду ту особенность нашей повседневной речи, её обманчивую лёгкость, когда мы сидим за столиком в забегаловке, допустим, и болтаем Бог знает о чём, то должен я сказать, что этот трёп и есть модус поэтической речи. Поэзия из этой болтовни растёт, любая поэзия любого поэта, настаиваю, на золототысячнике и полыни. Это её, поэзии, неудержимая функциональность и неистребимое свойство. Поэтому рассуждение Гулина обличает в нём человека рационального и по сути своей далёкого от подлинного искусства, хоть, может быть, и хорошего журналиста.

По поводу поражения Бродского «частного, сексуального, социального» могу сказать, что Бродский: а) зафиксировал момент крушения, распада уже физического бывшей постхристианской цивилизации, отождествив этот процесс с метафизической идеей времени Переходящего в Пространство и метафизическим развоплощением сущего; у Бродского Время Государь, и в такой оптике общей неумолимой смертности мы все терпим «поражение»; б) по поводу «частного поражения» гражданина Бродского, под руку взяли архангелы — пройдёмте!

Мне кажется, что автор обзорной статьи о творчестве Бродского внутри себя все еще невероятно молод. Похоже, он уверен, что мы все «что-то получаем» от жизни. Но, как бы там ни было, «победитель не получает ничего», как писал другой нобелевский лауреат. И мы все терпим здесь экзистенциальное поражение. И именно об этом речь у Бродского. Мы теряем, даже обладая. И именно тогда. Майя — богиня Иллюзии очень сильна, но подлинная реальность сквозит сквозь прорехи. И Бродский это видел.

Если же говорить о «я» поэта, якобы вытесненном Другим, перехожу к этому тезису, то «я» ощутимо только в соприкосновении с Другим, и поэт тот, кто это Другое ощущает особенно болезненно и отчётливо всем своим поэтическим чувствилищем. Чем больше Другого, тем больше «я» понимает свою ограниченность и смертность. И в случае Бродского, как и в случае любого поэта, его «я» не Иосиф Александрович Бродский, а некое «я» свидетель, благодаря которому совершается Акт Творения и обозначаются границы Творения, без которых оно не существует.

Поэтому в данном случае следует говорить о «я» обезличенном. О том, что в Традиции называется принципом индивидуации и является стиранием личности. Но стирание личности — это не аннигиляция существа, а наоборот — его торжество над смертным миром. Торжество поэта и его речи над смертным временем.