Выпуск №24
Автор: Владимир Бекмеметьев
1.
Джим Хохочкинс был пришвартован к окну, буйный на Взглянь-Суде ярких лентяев. Не манили, но грубо манифестировали: Свобода противопоказана артистическому чувству. О, Джим, ты, несомненно, несравненный артист. Настолько несравненный, что работы твои не стоят ни гроша. Улитник, твоё прозвище! Их ещё нужно постараться выудить из мусорной кучи да взвалить на себя, дотащить до халупы. Джим умел отрешиться, славный юноша самых строгий правил,он искренне любил осеннее время – любил сумеречную пору природы. Когда каждый лист обретает очертания Ольхового Короля, осень – предстояние перед троном: ни жив, ни мертв, ни Бог, ни черт, когда-то кто-то-тот философ Эдмунд Берк дал этому имя – Террор.
Джим подошёл к окну, небесное благолепие истончалось, если раньше Джим наблюдал идиотскую пушистость, он рассматривал пейзаж как данность, приспособленную для этюдника в молочные тонах, где взмахи кистью, помелом ленивого зверя не требуют трудиться до мозолей, то теперь следовало перейти к более радикальным мерам новой профессиональности. Он напялил макинтош чердачного яхтсмена и ехидного удильца дядюшки Генри и принялся бродить неистово.
– Что же я могу узреть? Тайны гнездятся в проливах мизерно. Так-так, нужно ещё подумать. Ну, обычно, – подумал Джим – Происходит встреча с источником истины, и Вы сами получаете такой ответ, какой Вам нужен.
– Течеть эта 9 дней-ей-ей. Свирищ ноздрявой дырявый постук. Может длиннолапые поют шелестушьем уш? Гоблинов глас заточен клыкански с прошивкой перечить. Жуем-жувалим, сепиями монохромота сулит. Душонка – бяк-да-бяк – пушинка перед стопкой толп – ярчок залепетал, пеняю на подпит – тут-там вассальгином – поганно нам над гамами – выкусывай собор или колыбель, блик-бур. Венчаюсь под сироткин хит под оркест хоботов-холопов. Хлип-ка я, взрастившая ходули на судьбе. Хитином обрасла щеечка. Раньше был мягонький, и хлебал-хлебал-хлеборобил. Сейчас застыл хищнически и засопел. Но по натуре был героем, подвиги я вершил, быв я быв с вершок.
– Что за?!!!
Джим решил подняться на чердак. Профессиональные композиционные приемы в элитном … должны быть в минимальном количестве. Длинные коридоры, требующие тщательной проработки пространства. Пустые осиные гнезда. Пустые супницы, кости, радости сомнамбулических пианиссимо, что не получилось у Кольриджа и Де Квинси, восполнит Джим. Так-с, известно, что гоблины забредают в нерасчёсанных хвостах рассудка, когда мы позволяем себе обилие бликующих на прозрачности реальности микро-снов. И не совинники ли мы в этом?
– Украшены стихом дубравы и поля.
Когда черные небеса стали голубыми
А Земля вновь ощутила восход солнца
Предо мной предстало серебряное зеркало
Прекрасное зеркало, исполненное великолепия
Зловещее, как осенняя Луна
Я ощутил приближение чуда
Оно возвещало о смутной погибели.
Когда я вспоминаю тот день слова не в силах это передать
В отражении я узрел мир
Но не увидел в нем себя.
Речитатив циклического изменения с учебными ушибами прогрессистской палицы. И кто это во Мне желает кинуть всех призывных в котел кипучий? Будто Мне пожалованы лишь улики, а мясо ни к чему. Экие блазны-соблазны, этот аппарат набирает силу кнута на теле пряника, кнута-стрижа, живодёра, по всяким жвачным силой духа, power of will не виляет, а наносит сокрушительный удар, взламывает ледяные торосы, стремится обозреть особенности corage, Моё почтение, Адам, но всё-таки те кусочки гнилого бисквита, экзегеза отрезков “века завершённой греховности”, по видимому, смутно и гадательно, передались только людям. Нам подают отравленных, такой деликатес – ну нет!
– Господин, Сог Глядатай, Сог Госповых стай, рыть увертко дикая, ликая, выдрать сахарную крость, босс, мы-таки покутить!
Что это за мерзкий голос Джимми?! Такая наглость – человеку Великой Империи сорить в уши дикарским сумбуром. Другое дело – нонсенс – развлечение, катапультирующее, для математиков и аналитиков от литературы.
– А я отвечу, отвечу! Я не побоюсь! Всё золото давно с них сбыто на волчьи ягоды, на потрошках дорожка землероек.
– Бродких роек
И вот снова Гоблин говорит: «Не хотить ль ягоду отодовеловать, отгододовкли не видаеть таких ваш присно, прислонившась модра, господин Сапог». Нет, уж лучше извинись, то – дай, Боже, Садовый гоблин, племянник феи, Орфей скромного форпоста, между царствами распрямленных людей и спрессованных дикарей.
– Нет уж, извините, к варварским дрыгам готовности не наблюдаю. Даже если бы вы выдали мне новые карманные часы. Наблюдение, внимание – важнейшие доблести рода Хохочкинсов, доблести, что готовы защищать даже мертвецы, упокоенные под валлийскими мегалитами. Навеки, но до поры! Не наш ли лозунг?! Наблюдение – белый пуфф, внимание — ультрамариновый сеттер. Существа ныне уже почти вымершие…
– Рыцарник, паж-растопырник к Вашим кусь-слугам, сокровенный, но ещё не каркасный.
Существо закашлялась минут на 15.
Джим решил извлечь из дыхательных сбоев дикаря выгоду в пользу златоосенних видений. В комнате он выбрал точку несхождения, с которой попискивания существа были почти не слышны (но мы знаем, что имели эффект, радио-спиритический инфлюэнс), зато возможно было наслаждаться пейзажем, кристально-прохладным. Вскоре Джима охватили мысли о взаимосвязи оптических искажений на полотнах вторичных фламандцев и Тернера. Изящные микроскопические видения – прошёл месяц. Никак не 15 минут.
– Итако, гото вы к переверту? Это Льмось Пятый. Хитроступная инвазия плесени похожа на изморозь, месяц не выходил из комнаты, но голоден не был. Но когда кто-то произнес пискляво-осипшим голосом, тонущим в шуршании мелколиственного шарфа: Ягода, Джим встрепенулся.
– Я года в рысе.
– И.… как вам там? Блекло, полагаю.
– Отвечу, да как отвечу!
2.
Ваша пластико-стекло-бетонная гигантомания
не достоит до первого часа отчаянного чёса
и сверзится на несчастных сабельщиков ли
лазершиков ли неважно физиков-ядерщиков ли
неважно доярок или радиокоментаторов неважно
миклухо-маклаев неважно
клавиатурных пауков-прянишников неважно
андрееборисов бугаевых-белых матрон
империю абрикосовых косточек в себе носящик
сибиряков с открыток токовых выточенок-женок
телятников лодырей и лупоглазых глаза которых так скорбны
как призрак у еловой ветви испаряющийся
куда побегут куда куда бегунки бегонии негоцианты
бедокуры беги-вреди егуновы ендовы гривунцы хитромордики
куда куда в дикую лесовань
Инфернальный имперский рессентимент
зреет эта мысль под старой елью
что вот снесет злостный ветер
многочисленные верноподданые
наверняшки бобы обычные люди
как у вас людей социоантропологов цианидщиков заведено
высчитывать в процентном соотношении
бесшейной машинерией страхолюдиной
гоблинский народ красив гоблинский народ игрив
гоблинский народ честен чечеточен правдив
но не всегда видим но не всегда увиден
Истуканы фаршированные пророческими голосами
всюду юду малые народы рыдания старого троллейбусного парка ревут
и аккордеоны забытые в трамвайных салонах
на опушках и у речушек радуются геометрические фигуры
Гоб бор быр гор подгорный малец млец ковылец цыкальник мал
в кузовенке сидяч оттуда кричу цыкаю икаю
кривляюсь зеленой волной виваты
лакомка-недоумок мытарь подземных окраин моховой цветом враг
геавр вигар пиршество большое шоу шоу пиршество большое шоу шоу закусить людскими мыслишками страхами манишками маниями
шишками маниями шишакаки шипеть от восторга до восхода
от восторга до восхода хлюп хлюп хвап хвать двать авага
какая отвага у гоблинского племени
представь что вышел ты по камни камни камни собирать
да в корзинку мять складывать руинами растет земля
и с каждым годом больше больше
на постамент античный водрузились
призраки обозлились призраки и хохочут хонтологически призраки
не враки юркие вьюрки хромые юрки бесхоромные хорохорки
храбр ли ты гавр гвар гав гав лопнул нарыв
призраки повсюду дусеньки мосеньки
каждый готов залезть тебе в карман и чревовещать
чревом пищать беспощадно шагом марш иди собирать камни
человеческая история не такой исполин малый миг слабый гимн
самомнение гибельно руины улыбаются люди боятся
призраки невелички и призраки великаны
хорошо работают гоблинские заводы по расфасовке призраков
какие взрывы какие взрыды какие взрыки возни в мире призраков нет
каждый приспособлен к своей роле робе
под каждым камнем чудо
а может быть художник щепетил и шепчет из-под камня
возьми и прибери возьми и приголубь
однако от хвалы излишней может превратиться в страшное иное
то ворковал теперь рычит литературный и фольклорный персонаж
а может агентурный
дрожь земли дробь дрожь земли
Внимание палеонтолог иль собиратель кладов
все рыщет ищет сыщет свищет потом же ой трепещет
ой за шкафом
а я как тут как тут кактутка зеленый словно кактус
ничто но не такое как нечто некое как тесто
из которого лепи во мраке страх лица рахитного
как тесто постаментно лицо так тесно человеку
он смотрит в под зашкафье и фарширует шкрябы духом
воз зво воз зво возвание и звозды что так древны
ревнивы ревени к деревьям
когда снесут стволы и ветви построят дом
бредовая работа бедовая работа бррр
помрет и мелочь мыши и млеко и котлета
а матушка закаменеет если повезёт
Иезекиль был прав отчасти мы параллельны Богу
мы шопот кислый мы огрызки мы коллажи из сора
мы сборник обнесомых мы сонм косой мы груд босой
мы долгий сон мы бормочуга
мы хрыча мы чучуга мы бурыга
мы шушуки мы хихикли мы хлипкие
мы срыг времен
весь человек храп в кинотеатре
и трепыханье бабочки над зажигалкой
и та скудельная бутафория
кукольничающий фантом подростка
сказочка рассказать вам сказочку
3.
чики чики жили два брата Упрямство и Гордыня
их смерть лежала на полке над ними как стук-постук инвентарь
и не было там никакого складского многобожья
о котором трезвонят матроны-коровы сами ведомые дитятки дикарствующие
и попирали они мертвых кузнечиков а не полевые лилии
и пировали они шлаком и кашалотничали уходя в моря океаны
и не могли доильцы последовать за ними пока
гордость не положили в психополитический сундук
и электротоками тренькали по головушке шишастой
топтались так и забыл он язык родной а был писакой растаким
поначалу кувыркался в коридоре ой дурак ой дурень ой пень
потом надоело ему пошел на поклон к брату упрямству
все обиды хотел забыть чем отрастали карманы
глядь мертвокровью деляночек стаей супротивной
мясо с рынка похожее на грубые нравы элит
налетело ох налетело ухарей с проклятиями
на лежачих бездельников
пошёл Упрямство в гости к Гордыне
а дом гордынин разрушен
говорят бездомные гуси у дома
ушел странствовать Гордыня
и находит Упрямство Гордыню на свалке
на свалке непростой
стал Гордыня круглым и все звали его Дыня
катался круговал Дыня в своих владениях
на свалке антиквариата
4.
под каждым камнем чудо
а может быть художник щепетил и шепчет из-под камня
возьми и прибери возьми и приголубь
однако от хвалы излишней может превратиться в страшное иное
то ворковал теперь рычит литературный и фольклорный персонаж
а может агентурный
дрожь земли дробь дрожь земли
Говорила мне девица что возможно Джесс звали
поосторожней с художниками знаю и тебя как напугать
осторожнее с этими осторожнее
Знал девицу одну, Джесс её звали, или не Джесс, всячески упрятчески её звали, Утиное Горло Хитпойнт себя называла, Мезалиева Звезда называли, Возмездие Велосипедистам Мататуй себя называла, Валидация Ибн Степная иногда называла, Вялошерстная Надя себя называла, Выголина де Мартиньяк себя называла, истинно имя прятала, тайное, кабарецким себя называла, Княжна Турецкая Солазончик в разговоре себя призывала, Галатея – одновременно просто и возвышенно, Гранд Гиньоль – страшно, пужательно, Пиковая Гвама – сумбурно и привлекательно, Гиковая Мама – по-отечески, Очесывательная Ламия Лимонадовна – в первый раз появилось отчество, что за именами семи она скрывала? Выла-Вала, Выла-Вала, Мигавая Валентина Колбасьевна, Говоринка Выхухоль Православовна, Выпь Мускусевич Челобитовна, Гнаронян Инга Галерович, Бобр Коврижка Мхатовна, Называли зым зым называли Змея Мозжечок называли Веничек Черпачок Человечек Чигричек называли Алло Авалон называли возможностью пропитания Чердачок Человечек Змея Мозжечок Травинкою зыбкою называли поэткой крапивкой и веткой называли
Говорила мне Джесс
Жила себе животинка не тужила
Художники художники вечно художники обманывают
они имя они мнение
художники небольшие продолговатые
скрываются в листве или у подножия денежных гор под камнями
художники почти не питаются, а если и питаются, то ухмылками
осторожно поднимаю художника он дрожит и пищит глупенький
маленький кокошка землероиш слепыш
под каждым камнем чудо счастливы ли они?
Несчастье – это ощущение фатальной собственной невписанности в окружающий контекст.
Отторжение контекста и всего с ним связанного.
Ощущение собственной непоправимой неправильности в этом мире.
Виноват или мир, или ты, или оба.
Во всех случаях невписанность в этот мир, выламывание из него рождает острейшее ощущение несчастья.
Благоденствия всем тварям.
5.
Заведите себе талисмана
Джонни мальчик-талисман мальчик
что скрывается в тени в кустах оставленных людей
дикое дитя атаман жженных спичек человек с чернильным носом
барбос пустошных будней птикс раскачивающий провода
хлюпающий водонос всем приметный холерик с яблоком глума на макушке
кушатель заливных листочков тяга сжирающая пламя
лакомый кус сонмов сахара раскидистый мудрый мальчик
мальчик мальчик-талисман хэй мани мани
дикое дитя дитя атаман анарх и анахорет
симпатичненький билет хламоделатель
грядкин деятель грач по имени Наглый
наглый грач сухой властитель в империи сырости
ухмыляющаяся марионетка чучело кряквы рыгающий Наполеон
срыгивающий себе на фальшивую бороду
кроличий прикус фаршированный головотяпами
жуликоватый букмекер плясун на костях сов
полотенцедержатель и выпрямитель свечей
отсыревший габардин
не высокий маленький нет отца нет матери
гулкий галчонок никчемышь приемышь
символизирующий зверетрясение
кассовое помойное ведро
чудовище из старых наволочек
напяленное на сук старое одеяло
крапивный самородок
думай о бедных их рукам неведома праздность
блюди ясность лоб пуделя подыши подыщи