Выпуск №24
Автор: Даос Агарков
Плач о царице Савской
Здравствуй, Солнце.
Сколь лет я всё собирался написать, как скучаю по тебе. Употребил бы более сильное слово, но боюсь смутить тебя так же, как когда-то всматривался в твоё лицо, спящей, а ты проснулась и застала меня за этим занятием. Помнишь, ты попросила не любоваться тобой? Я так и не смог до самого нашего расставания избавиться от этой своей привычки. И сегодня вот, во сне, вдруг видел тебя и любовался до упоения.
А помнишь, однажды, твой буквально свежеиспечённый любовник вдруг спросил тебя, почему я ТАК смотрю на вас. Тогда ты впервые поняла, что я влюблён. Он, мужчина, заметил — а ты была поглощена им полностью! Потом ты сказала мне, что его запах сводил тебя с ума. А меня сводил с ума запах твоей души, такой близкой — ближе не бывало и вряд ли будет.
Вот по чему я скучаю. По нашим откровенным беседам, по дням, проведенным вместе, по ночам, проведенным в одной постели, когда я лишь обнимал тебя, спящую, со спины, будто маленького ребёнка, погружал лицо в твои волосы и дышал в унисон с твоим спокойным глубоким дыханием. По твоему смеху, когда мне удавалась очередная шутка, понятная лишь нам обоим.
Помнишь, как мы смеялись однажды до изнеможения, и ты даже была вынуждена присесть, чтобы хватило дыхания? Мы в то время устроили забавное соревнование — кто больше за день наберёт с земли монет потерянных и ты пожаловалась, что ноги у тебя устали — столько раз приседать за день, а я невозмутимо спросил: «Так и сколько же денег ты наприседала?» Удивительно, кстати, оказалось — как много и часто люди тогда теряли монеты, от десятикопеечных до десятирублевых. Пройтись по торговым рядам уличным — и можно было набрать на чашку чая или булочку или и то и другое, одно на двоих. Но не в деньгах было дело, а в бдительности и остроте зрения.
Помнишь, на какой-то из дней влюбленных я подарил двух плюшевых небольших псов и назвал их Свидетелями? Интересно, что стало с ними теперь. Продолжают ли они свидетельствовать о твоей жизни и помнишь ли ты, чем они занимаются?
Я и сам себе старался быть Свидетелем, да так удачно — что вот уже много лет разделён внутри себя на обычного человека и бесстрастного наблюдателя. И так неудачно — что наблюдатель взял верх, так что многих страстей я теперь лишён, по чему тоже, порой, скучаю, но и тут — как-то отстранённо. И, может, ты — единственное и настоящее живое, что ещё осталось во мне, моё Солнце.
И вот, я свидетельствую теперь. Жизнь моя скучна так, что всё чаще пробивается из глубин беспокойство: неужто придётся влачить такое существование все оставшиеся ещё мне годы? С тобой я не думал о прошлом, живя настоящим днём. А нынче всё чаще набегают воспоминания — будто я семидесятилетний старик, ожидающий скорой смерти. Что-то пошло не так, но — в какой момент? Где тот пропущенный поворот, незамеченная развилка, вовремя не переключённая стрелка? Не там ли, когда я из ложного самопожертвования сказал: "Почему бы и нет", — когда ты поделилась, что недавний новый мужчина вдруг позвал тебя замуж? И я не держался за тебя, и ты ушла, и теперь у тебя дом, квартира, машина, трое детей, а у меня как не было ничего, так и нет — именно потому я и солгал тогда, что точно знал: я никогда бы не смог тебя обеспечить. Но беспечальна ли ты?..
Я не пошлю
Это письмо
Тебе.
Псалом 22
Здравствуй, Сестра.
Перебираю драгоценную гальку воспоминаний. Знаешь, ту, что чарующе блестит под водой, а вытащенная наружу — быстро становится серой и невзрачной? Но стоит лишь вернуть её в воду — происходит маленькое чудо, и камушек вновь переливается яркими красками.
В романах обыкновенно пишут: «Он полюбил её с первого взгляда», — и это почти правда. Когда мы впервые пересеклись на собрании нашей маленькой секты практических психологов — я сразу стал любоваться тобой. Но то ещё не была любовь, всего лишь привычка выделять людей, излучающих гармонию в этот мир.
Тогда я всё ещё был крайне застенчив, и тихо влюблён был в другую, посвящая ей свои стишки. А с тобой…
Однажды, спустя пару месяцев, на общем пикнике в Заельцовском бору я поглядывал в твою сторону и увидал, как ты одна отправляешься в лес на прогулку. Что-то толкнуло меня догнать и спросить, не против ли ты, если составлю компанию, и ты согласилась. Я осмелился взять тебя за руку и, непринуждённо беседуя, мы заблудились…
Кажется, именно ты заметила этот банальный факт. Я же был погружён в свои ощущения и едва ли глядел на дорожки, которые мы проходили. Тем не менее, именно я привёл нас обратно, к исходной точке, руководствуясь врождённым своим чувством направления.
Неудивительно, пожалуй, что и в дальнейшем наши отношения, прорастая и укрепляясь, неизменно напоминали ту прогулку: мы то и дело блуждали в них, пока кто-то из нас, внезапно трезвея, замечал опасность потеряться и, опять же, кто-то из нас выводил обоих в покинутую, было, зону пограничного комфорта. Роли постоянно менялись, и каждый из нас был мудрым пастырем для другого и мы не боялись зла.
Это были счастливые годы, но тогда я не думал о счастье. Нас нередко принимали за брата и сестру, и ты любила меня как брата, как однажды сказала мне. Я же метался, путаясь в своих чувствах. То называл тебя своей сестрой, то возлюбленной и желанной, то просто подругой — всё зависело от твоих настроений: то желания невинного флирта, то жажды учить и учиться отношениям, то усталой нежности, то просто усталости от всей этой запутанности.
Последнее чувство твоё, в итоге, кажется, победило все прочие. А меня победил страх, вдруг осознанный страх потерять тебя также, как теряли тебя твои любовники, чередой проходившие мимо нас. Они приходили, я дружил с ними, потом, получив твою отставку, кто-то из них исчезал, а кто-то оставался моим другом — навсегда или какое-то время.
И вот, я вспоминаю, как плакал однажды, прижавшись лицом к твоим коленям, а мы сидели в холле одного университета, куда забрели под вечер во время прогулки, и ты гладила меня по волосам. И плач мой был от невозможности стать тебе ближе, ибо ближе уже, казалось, было некуда. А два года спустя мы расстались.
Знаешь те невзрачные на суше камушки, что блестят, погружённые в воду? Запах джинс твоих в тот вечер плача моего — вот этот камушек. Мурашки, бегущие от волос. Полумрак огромного пустого пространства. Далёкий стук запоздалых шагов.
Далёкий стук запоздалых шагов у райских ворот.
Далёкий стук запоздалых шагов в долине теней.
И зло пришло к нам, и мы убоялись.
Нагорное
Здравствуй, Соль.
Я примирился с нашим разрывом — но правда ли? Когда ты изредка зовёшь меня, скучая — прихожу, не раздумывая. И мы болтаем о всяком, но не о том, что могли бы: счастлива ли ты жизнью, что выбрала; не гнетёт ли однообразный быт; не Синяя ли борода твой муж?
Вот, думал я, подрастёт твоя дочь — и мы сможем видеться чаще. Дочь подросла, но родился сын — и вновь я думал о том же. Но вот и ещё один ребёнок — и я уже почти утратил надежду. Но и ты всё больше говоришь о постоянной усталости, о том, чем бы хотела заниматься для себя — освоить какую-нибудь новую профессию, найти работу — но вот садик, школа, больница, другая школа, ремонт дома, капризы детей, уставший с работы муж, ни разу мною не виденный после первых ещё смотрин до свадьбы вашей…
И кажется мне порой, что на себя у тебя времени нет вовсе, что прав был дон Хуан — рождённые дети часто забирают у родителей острие духа, частицу того нагваля, что был нам когда-то — обоим — компасом. Что же останется, когда дети вырастут и покинут тебя?
Нет, я не прав. Мне ли забыть ту первую радость твою материнства, которой ты делилась со мной? То очарование, что произвела моя борода на твою маленькую девочку? Дети — соль твоя. Но что для меня — соль соли моей, если я не помню имён их? Вернее, не захотел помнить — ибо они украли время твоё и отцу своему унаследуют.
Странно, да?
P.S.: Хорошо, ты не увидишь это письмо, как и предыдущие. Хотя… Когда-то всё началось по-настоящему между нами с подобного письма. Я, совсем раздавленный, сидел несколько месяцев дома один, и никто из друзей-приятелей не знал, что со мной и где я. И тогда ты нашла мой дом, и пришла спросить — что со мной, а я не знал, как ответить — и просто дал тебе свою записную книжку, свой дневник. И ты читала, сидя на моём диване — читала о том, как я ревновал тебя, и как я излечился от ревности вовсе, и о том, что счастлив за тебя, и том, как мог бы быть ещё счастливее, и свидетельства мои, и рассуждения, и всякое многое. И ты читала, и груз падал с души моей. Так бы и я хотел излечить тебя, если есть от чего.
P.P.S.: Всё же надеюсь, что ты — в радости. Что будь иначе — ты бы сказала прямо. А я — лишь ворчливый подозрительный циник, которому только и место — в записных книжках.
Седьмой чжан Лао Цзы
Здравствуй, Степь.
Мы склонились над картами, в твоём купе на тесной верхней полке, волосы наши смешались — мы едем в Алматы, где ждёт нас общий друг. И твой бывший любовник — о чём я узнал только по приезду. Слово "бывший" к той ситуации не слишком-то подходит, но каким словом можно описать временно возобновлённую связь на три недели?
Там-то я и завёл дневник, который позже стал ключом, открывшим двери, тараном, проломившим стены между нами. Но об этом я уже вспоминал, и нет нужды повторяться. Так что позволь, я углублюсь в не описанные нигде детали, всплывающие штрихи нашего… нет, пожалуй — тогда ещё только моего — пребывания в жарком фруктовом городе.
Виноградная лоза, перила балкона увившая, в той крохотной квартирке, где мы жили втроём.
Обилие безумно дешёвых фруктов. Впервые попробованный терпкий кумыс.
Прохладные арыки с текущей вдоль тротуаров водой под сенью деревьев.
Многочисленные «хана» на вывесках — очень смешные русскому взгляду. Медные тенге и костяная фигурка Хотэя на память.
Автобусы, тормозящие по взмаху руки пешехода, будто фура на трассе.
Поливальные машины, входящие в предрассветные сумерки. Влажный тротуар, быстро сохнущий под первыми лучами.
Подвижная тень ваших сплетаемых тел. На стене — подлунное порно для невольного зрителя. Поза торжествующей всадницы.
Очертанья фигуры твоей, обременённой в дневные прогулки лишь лёгкой тканью подобия сари.
Свет в серых глазах твоих — свет, примиривший меня, в конце концов, с этой странной, абсурдной, будто Алиса Кэрролла, ситуацией.
Изогнутые формы гладких камней и бесконечные ступени Лестницы Желаний, что исполняла загаданное, если пройти их все, от подножья к вершине. Я забыл: смогли ли мы, и что же именно я загадал.
Аромат цветущих кустов в местном Ботсаду. Запах свежего пота и запах душистых шампуней.
Бескрайний серо-серебристый простор Иссык-Куля, куда съездили втроём, в один из выходных дней.
Одинокий пасущийся в холмах ослик, с протяжным, время от времени, «иаааа».
И бесконечное яркое синее небо, ни разу — за все три недели — не пролившееся дождём, как и я, чудом ему уподобившись, ни разу не пролил своё семя.
Не так ли я стал даосом? Не там ли обрёл внутреннее зерно спокойствия, разросшееся потом до Свидетеля?
Спасибо тебе.