Выпуск №24
Автор: Галина Ицкович
Мои погромы
Помню, бабушка рассказывала, что их никогда не трогали:
Папа-мясник приберегал филе для околоточного,
а на праздник давал гуся.
Я представляла себе погром, как сцену из фильма "Свадьба",
с перьями, летящими по ветру.
В восьмидесятые бабушка вздумала перебивать подушки.
Перья гусей, усопших до революции
взяток околоточному, осторожно пересыпались в новые наперники,
а я боялась, что мы ненароком вызовем дух погрома.
И что же, допересыпались!
В апреле восемьдесят девятого зашептали.
Ждите, в день рождения Гитлера.
Уезжали бы в свой Израиль.
Некоторые уехали.
Девятнадцатого апреля замолчал телефон.
Город прятал глаза. Я шла с малышом на прогулку,
избегая встречаться взглядами:
зачем ставить людей в неловкое положение?
Мне, кстати, с детства было стыдно до слез
за антисемитов, было жалко — их,
невиноватых, взращенных в упряжке с ненавистью.
Во время дневного сна позвонили двое: безбашенный Вова,
сказавший, что если решимся проехаться ближе к ночи,
то у него есть кастет для погромщиков и подушки для нас,
и Алена, рационально рассудившая, что бабушка
сдаст с удовольствием взрослых жидов, но ни за что не выдаст ребенка.
Мы решили остаться дома.
Все обошлось без перьев.
Вскоре решили уехать совсем.
Но навсегда запомнили, как пахнет ожидание погрома.
Иногда самый воздух наполнен погромом,
как однажды в предпасхальной Москве,
как однажды в амманском автобусе,
как в опасной толпе подростков,
раззадоривающей себя.
Сегодня другой мой город, ставший давно родным,
опустел и молчит, ожидая сигнал к погрому.
То ли я потеряла чутье, то ли совсем не боюсь их,
но никто не отводит глаза.
Вот она я, на бруклинском перекрестке…
ночь накануне египетских казней
мы вырастаем во сне
но почему-то не спится
подступают
вздувают веки
десять казней египетских
это сезонное
весеннее
закапываем лекарство
в седер капаем винную кровь
играем в еврейство
по капельке на тарелке
вино вина о вине
сделай глоточек за маму за папу
за лягушачий дождь
аллергия на пыль
превратившуюся во вшей
саранча влетает когда не ждешь
моль по всему дому
сначала в крупах
в заросших углах
потом начинает перекусывать свитерами
перекусывать связи
как минимум в свитерах
отгрызать причины от следствий
лицевые от изнаночных
перед рассветом Ева нащупывает
волокна яблока в занывшей десне
любовники ощупывают
в темноте вжимаются тесней
последний ребенок ощупывает одеяло
в поисках погибшей панды или коалы
старики нащупывают по полкам
уже ненужные чемоданы
не опасаюсь грома
не печалюсь о свитерах
но вот последняя казнь
слишком дорого обойдется
последняя казнь
только бы Он не ошибся
пригляделся бы к притолоке
невнимательный ангел смерти
о этот ангел смерти
СТРАХ
Когда я слушаю рассказы ненадолго вернувшихся с войны,
какие-то струнки, вроде той, из последней ремарки "Вишнёвого сада",
лопаются во мне; живот, как большой одуванчик,
разлетается на пушинки, отрывается от стебля спинного мозга.
А где у вас разместился страх? Мест немного.
Мой, неоригинально, в животе.
Пока не нашла, где у меня помещается сочувствие роду человеческому.
Если очистить шелуху того, что должно, и того, что надо бы,
кто я сама?
Я животное, маленькое, короткошерстное, грызущее все, что можно прогрызть,
вроде зайца или бурундука. Я тащу, что придется,
в неглубокую, незащищенную норку глупца.
Я грызу, чтобы жить, я не знаю жизни вне страха.
Или я олень с проломом на упрямой груди?
Мои родственники устилают дороги.
Я руководствуюсь последним, отчаянным страхом.
Ни за что бы не выдержала их рассказы,
если б была человеком.
* * *
замещение
вытесненная субъективность
не лечи меня
не переходи на личности
лаконичность
смайл там где боль
память колет
губы болят
улыбки как трещины
* * *
я пишу тебе “доживём”,
и мне становится стыдно.
обороты речи,
оборотни военного времени
02/25/2025, мемориальный свет
оранжевое на черном
эмпайр
пиар
правильная сторона истории
башня оранжевым истекает
в память матери и детей
оранжевые лучи
слой за слоем
нью-йорк небес
отражается на лобовом стекле
оранжевей некуда
спазм
отобранный свет
бездетность
рожай не рожай
мать не успела
понадеяться
что спасут
мальчики
не бывает рыжей
не успели
запомнить время до боли
запомним ли мы
имена и возраст
формулу не-спасения
формулу стыда за мир,
выключенный как свет
за отсутствующий оранжевый
в радугах
сколько ни зажигай потом
* * *
Що не болить, то боляче,
А сегодня страна болит.
Две войны, две болезни.
Потерпи, вя ха’коль ие беседер,
савланут.
От жгутов и повязок не станет легче:
Вот Израиль, расклевана печень,
Україна, країна пустых рукавов,
И комком между ними сердце.
У меня в Израиле полстраны,
У меня в Украине утрат не счесть,
Режут лезвием весточек строчки.
Саднят саженцы
Пересаженных почек,
Пальцы обожжены,
Кровь сочится, где бил источник.
И мертвеет вода там, где жизнь была,
И надежды осталось на два крыла.
Слухай, шма, забираем ввысь.
За плечом Израиль шуршит: "На взлет!"
Украина шепчет: "Держись!"
New York, 10/2023