Выпуск №25
Автор: Наталья Стеркина
ОТ ВОЕННОГО МУЗЕЯ ДО ПОДВАЛОВ МАРИУПОЛЯ
Книга Ксении Кирилловой «Ошибка Эфрона» (в авторской редакции) вышла в издательстве Fresh Verlag еще в 2023 году. Издательство это небольшое, информация о новинках по миру распространяется не так быстро, так что немудрено, что отзывы появляются с опозданиями. Как сказано в аннотации, герой, Сергей Бессонов, агент спецслужб, понимая, что война с Украиной страшна и бессмысленна, не находит в себе сил порвать с собственной страной. «Ситуация усугубляется тем, что Сергей уже пытался однажды уйти от прежних друзей, и слишком хорошо понимает, что второй попытки ему уже не простят. Продолжая все глубже втягиваться в паутину сомнительных спецзаданий, он почти смиряется с новой реальностью, когда вдруг узнает, что в окруженном блокадой Мариуполе оказался близкий ему человек».
Собственно, вся первая половина книги, состоящей из семнадцати глав (в каждой указано место и время действия) и Приложения («Баллада о Сергее Эфроне», «Мариуполь»), повествует о прошлом Сергея, о детстве мальчика из Нижнего Тагила, попавшего в круг интеллигентных москвичей, о дружбе с девочкой Лилей, ставшей позднее женой, и мальчиком Олегом, с которым судьба вновь сведет на дорогах войны. Очень глухо, неясно говорится о причинах ухода Сергея от «друзей», о причинах возвращения. Вообще первая часть не вызывает живого отклика: о детской дружбе написано много (и интересно), о шпионской деятельности тоже (хотя бы о харизматичном интеллектуале Рихарде Зорге, чей юбилей празднуют его почитатели в этом году).
Вот что действительно интересно, это рассказ о Военном музее, где Сергей проходил практику. Ксения Кириллова – журналист, эксперт ведущих американских аналитических центров, специализирующийся на анализе политических и социальных процессов в современной России и международной политике, мастер репортажа. Она могла бы и интервью взять у Сергея Бессонова, из которого мы бы узнали, что на него сильное впечатление произвели рассказы ветеранов- разведчиков, которых приглашали историки спецслужб, именно тогда «у Сергея родилось невиданное ранее чувство» причастности к «поруганной, но любимой, жесткой, парадоксальной и дикой Родине», и именно тогда бывший разведчик Строганов (прозвище Лорд) предложил ему работу в фонде, с западными учеными. Работа на Родину…
Сергей мечтал об интерактивном музее, где можно ощутить всю мощь оружия и весь ужас разрухи. Это он и ощутит, оказавшись в музее в 2023 году. Интерактивный музей представил ему разбомбленную квартиру: «валялись куски стены и пустые оконные рамы, а в выбитом снарядом проеме виднелся черный старинный рояль, так похожий на тот, что Сергей видел на выставленных в Берлине фотографиях из Бучи». На задней странице обложки писатель Олег Радзинский так пишет о книге «Ошибка Эфрона»: «Это книга про сейчас. И читать ее нужно читать сейчас. Эта книга про нас. И читать ее должны мы. Эта книга про выбор. И выбрать нужно сейчас». Вот и читаем.
Первая глава помечена 23 февраля 2022 года. Место действия Вашингтон. Сергей, будучи в подземке, прочитал новости в телефоне. В России уже 24 февраля. Первая мысль была – не видеть, не знать, не слышать… Пересидеть. «В конце концов, активная фаза войны скоро закончится. Киев возьмут достаточно быстро, а потом, потом всем придется мириться с этой новой реальностью». В конце концов, у Сергея есть свое дело: работа с учеными, вербовка, это-то никто пока не отменял. Но, как сказала бывшая жена Лиля, тот, кто не заметил первой русско-украинской войны в 2014 году, вынужден будет пережить ее снова… Как следует из не очень внятного текста первых глав, Сергея всегда мучила ностальгия и сделанная ошибка. Какая? Согласие работать на спецслужбы? Создание художественного образа, психологический портрет – это не самая сильная сторона Ксении Кирилловой. И в стихах (кстати, перевод ее стихов на французский, сделанный Кристиной Зейтунян-Белоус вошел в небольшой сборник наряду со стихами Татьяны Вольтской, Жени Беркович, Натальи Мавлевич), и в прозе она, в общем, скупа на художественные средства.
Но выбор Сергею пришлось сделать: увиденное по русскоязычному каналу интервью с молодым украинцем, побывавшим в плену у оккупантов, взятое другом детства Олегом, встреча с бабушкой Лили (воспитавшей когда-то вкус к литературе у провинциального мальчишки), рассказавшей о Лиле, оказавшейся в Мариуполе, – заставили его отправиться в Россию. И вот в Москве, кроме Военного музея, его поразил медиахолдинг, созданный бывшим однокурсником Олега, журналистом. Ксения Кириллова ведет репортаж с места, где рождается пропагандистский контент. Валек (так зовут хозяина) показывает Сергею свое хозяйство: «одна группа мониторит хохляцкие сети и новостные сайты. Нужно находить все самое одиозное, высмеивать, делать скриншоты их заявлений и беспощадно выстебывать… Вон там готовят письма якобы от подписчиков… Самое главное надо поддерживать боевой дух… По “зверствам нацистов” отдельный человек работает…» Валек и помог Сергею попасть в волонтерскую группу и отправиться в Мариуполь.
На протяжении этих месяцев Сергей не раз обращается к переписке Сергея Эфрона с близкими. Книга эта оказалась у него, потому что когда-то бабушка Лили познакомила его с жизнью и творчеством Марины Цветаевой. И не раз он затевал полемику с тезкой, убеждая себя, что он-то сделает правильный выбор, правильно проявит любовь к Родине. Вторая часть книги (собственно, именно это и нужно читать «сейчас») – это репортаж с места событий. Пытаясь разыскать Лилю, Сергей попадает под бомбежку, на его глазах гибнут девушка, задавленная шкафом, несущимся на нее с верхнего этажа взорванного дома, и женщина, добывшая где-то несколько картофелин. Раненый Сергей оказывается в подвале, где он испытывает жажду и голод, видит голодных измученных людей, потерявших близких. Город в описании Кирилловой здесь иногда показан абсолютно реалистично, а иногда как каприччио – фантастический пейзаж, где в руинах иногда мелькает одинокая фигура, или вдруг из разбитого окна выглядывает лицо старухи.
И вот в Мариуполе Сергей встречается с Олегом, от него узнает о гибели Лили. Теперь главное чувство, поселившееся в нем, – безысходность. Он становится равным всем потерявшим близких, живущим по инерции. Но люди все же живы, нужна помощь больным, раненым. И Сергей втягивается в работу: разносит инсулин, помогает чем может. Но, как показывает Кириллова, в нем зреет жажда реальной мести. Ему от встреченного в госпитале тяжело раненого парня известно имя одного из самых жестоких офицеров. Его же упомянул парень, дававший интервью Олегу. Участие в перестрелке, где он выстрелил (и убил) в бывшего «нашего», поставило точку в его мысленном споре с Сергеем Эфроном. Кириллова цитирует Константина Симонова: «Так убей же хоть одного…» Его выбор – это месть хотя бы одному садисту и мучителю. Он отправляется в расположение «наших», прихватив гранаты. Он уходит, оставив Олега, ошибочно предположившего, что Сергей возвращается к своей прежней «работе»… Что делать, его настоящие мысли должны остаться тайной. Он за многие годы привык «скрываться и таить».
Да, пожалуй, эту книгу следует читать сейчас. И именно как репортаж с места событий. Позднее, вероятно, появятся (а может быть, уже появились) книги, где характер героя будет описан куда более ярко, а «окопная правда» явит себя еще более агрессивно и страшно. Но сейчас размышления об «ошибке Эфрона» вполне актуальны.
УЗОР ИЗ СВЕТА И ТЕНИ
Издательство Fresh Verlag в 2025 году выпустило роман австрийского писателя Даниэля Кельмана «Светотень» (перевод Александры Берлиной). Главный герой – режиссер Георг Вильгельм Пабст, прославившийся фильмами «Безрадостный переулок», «Любовь Жанны Ней», «Западный фронт», «Трехгрошовая опера»… Мы встречаемся с ним впервые, когда он находится в трудных обстоятельствах. Покинув Германию после прихода Гитлера, он что-то снимает во Франции (это не приносит удовлетворения), пытается найти себя в Голливуде – неудачно, вновь возвращается в Европу… Тут-то, на корабле, его настигает телеграмма из Австрии от матери – она больна. А Австрии-то больше и нет. Аннексированная Гитлером, она называется теперь Остмарк… Вернулся вынужденно, остался навсегда.
Кельман, используя приемы кинематографа: монтаж, ракурсы, планы, создает сгущенную атмосферу нравственного тупика, в котором оказалась творческая личность в годы гитлеризма. Об особенностях пунктуации сказано в аннотации: «даже она кинематографична и работает на сюжет, на то, чтобы каждая мизансцена воспринималась зримо, как раскадровка». В романе встречаются как реальные персонажи (актеры, режиссеры), так и выдуманные. Например, выдуман Франц Вильцек. Он работал с G.W (так его обычно называли в мире кино) на последнем фильме «Моландер» (бесследно пропавшем). А актер Хайнц Конрадс – реальная личность. В первой сцене романа, когда Вильцека из дома инвалидов привозят на телевидение на передачу о Пабсте, именно Конрадс является ведущим. Ему принадлежат слова о методе Пабста: «У него была своя теория монтажа. Каждый переход должен объясняться движением в кадре, беспрерывный поток от первого кадра до последнего».
Кельман мастерски монтируя фрагменты, создавая точно продуманные переходы (или выстраивая лабиринты), ни на секунду не прекращает движение – от первой страницы (в доме инвалидов) до последней (там же). Как и в хорошем кино, в романе в определенный момент закручивается пружина, появляется напряжение. В первом же эпизоде в телестудии перед внутренним взором Вильцека явились картины прошлого. «Они все еще передо мной: черно-белые люди в концертном зале… Смотрю на них сверху вниз… Они все смотрят вперед, вверх им смотреть нельзя…» Сцена в концертном зале будет позже представлена как экспликация Пабста, это сцена из исчезнувшего фильма. Вильцек вообще на камеру в телестудии заявил, что этот фильм и не снимался! А внутри у него звучит: «Я там был, своими глазами видел, как мы не снимали этот фильм».
Загадка, у которой есть разгадка. В телестудии к Вильцеку подходит молодой человек и сообщает: «Мой отец там был… Студия “Баррандов”… Он выжил». Дело в том, что на съемки как массовка были привезены заключенные концлагеря. И среди них был доктор, который лечил Вильцека в детстве. Пабст первый раз столкнулся с людьми-призраками, смертниками из концлагеря на съемках у Рифеншталь (его пригласили как мэтра помочь начинающей), тогда он искренне, по наивности не понял, откуда привезли этих изможденных людей и куда увозят. Другое дело на «Баррандов»… Тогда просто негде было взять огромное количество свободных мужчин, а ему нужен был полный зал. «Концерт – ключевая сцена, она точно в середине фильма. Огромный зал, и в нем больше людей, чем обычный зал может вместить». Пабст говорил, что зал, наполненный на треть, – это ошибка, а когда в пять раз больше – это стиль…
В аннотации сказано: «Стиль Кельмана сочетает в себе достоверность и точность реализма с идеально отмеренной долей фантасмогории… «Светотень» – роман об искусстве и власти, о творце и тоталитарном государстве, о страхе, соблазне и зле». Реалистична сцена с Гретой Гарбо. Пабст придумал, как ее снимать, ведь он был одним из изобретателей подвижной камеры. Оператор должен быстрее вертеть ручку камеры, когда снимает ее лицо: «на крупном плане в замедленной съемке мерцала загадочная, многозначная игра ее мимики…» Фантастичны сны Пабста, его жены, сына. Фантасмагоричны сцены с хаусмастером Йержабеком («он говорит на каком-то диком наречии»), воплощающим абсурд, ужас банального зла.
Одной из самых сильных сцен в романе является встреча с министром (подразумевается министр пропаганды Гебельс). Министр: «Вы пришли ко мне. Красный Пабст. Режиссер. Коммунист. Герой левых…» Пабст: «Я не…» Министр: «Не будем говорить, что я вас вызвал…» Несколько раз он повторяет слово «Каносса», он требует покаяния… И Пабст, как в тумане, повторяет «осознал», «не повторится». Соблазн… Пабст хочет одного – снять свой фильм. Он не видит ни отчаянья жены (она с первого дня в Австрии умоляла мужа вырваться отсюда), ни того, что сын уже становится членом гитлерюгенда. Он видит перед собой «скрипача Фрица, его силуэт в свете софитов… играл он не гениально, всего лишь прилично, хоть и старательно. Именно об этом все искусство: жить – значит стремиться, но стремление это безнадежно…»
Ирония в том, что в основе фильма бездарный роман модного писателя, жена режиссера, вынужденная посещать светские мероприятия, обсуждала его (с тщательно скрываемым отвращением) в женском клубе. Пабст, обязанный принять предложение экранизировать этот текст, конечно же, далеко отошел от первоисточника, он творил свое, авторское кино. Он всерьез говорил об искусстве, любви, невозможности счастья… Его сын Якоб – талантливый художник: «Фокус в том, чтобы смотреть на вещь, будто это не вещь, будто не знаешь, что это, тогда она превращается в набор темных и светлых поверхностей, узор из света и тени, а если перенести на бумагу, возникает вещь…» Постепенно мальчика все больше захватывает жизнь коллектива, лозунги, пропаганда, и особое видение оставляет его. В одной из последних сцен романа уже взрослый Якоб, покалеченный на фронте, приходит к одной из любимых актрис отца и слышит от нее жестокие слова: то, что сам вернулся, – его дело, а то, что тебя привез, – преступление.
Пабст успел доснять фильм буквально в последние часы оккупации Праги. Вместе с Вильцеком, уложив коробки с пленками в рюкзак, он бежит из города. И тут – случайность или закономерность – он лишается фильма. Просто случайно сосед по поезду, кузнец, забирает чужой рюкзак. Они же все одинаковые, эти рюкзаки. И его рюкзак ведь тоже тяжелый – там подковы. Отчаяние Пабста велико, до конца жизни он надеется на чудо. И в общем, не зря: кузнец принес рюкзак Вильцеку (запомнил, что его отец – огородник), потребовал свой, но Пабст вытряхнул все подковы в состоянии, близком к помешательству.
Фильм был близок, но недосягаем. Это Вильцек так распорядился. Нет, поначалу он хотел сказать, но все как-то не получалось, и Пабст все твердил о каком-то доверии – недоверии. Общего языка не было. Вильцек вообще исчез с горизонта. Эту загадку Кельман почти позволил разгадать в самом начале: Вильцек вытеснил из памяти страшные сцены с заключенными, доктора, но они в нем жили, а фильм… да лучше бы его не было, этого фильма. Кольцевая композиция. Вильцек в своем доме инвалидов, а в шкафу стоит грязный старый рюкзак, и слышатся слова детского доктора: «Болеем?» В детстве удивляло множественное число. Теперь это звучит иначе…
В «Послесловии», написанном переводчиком, объясняется, почему выбрано такое название (оно устроило и автора, и издателя Любовь Мачину, и переводчика): «Lichtspel» – старое немецкое обозначение кинематографа. Есть в этой книге и «Примечания (от издательства)». Это небольшой путеводитель по упомянутым в романе культурным кодам, ассоциациям, историческим реалиям и персонажам. Это очень ценно! Мало того, что этот роман искусно построен, образ каждого персонажа филигранно выточен, он еще вместе с примечаниями дает возможность вглядеться в устройство системы Третьего Рейха, что сейчас не только интересно, но и полезно.