Выпуск №25

Автор: Илья Данишевский

От лесного озера ждали другого. С. стоит на берегу, она хочет, чтобы мы смотрели на ее титьки, на движение, которым она отгоняет комаров, одиннадцать лет назад она верила, что безупречность – ее единственное оружие, тогда ее брат еще был жив, она любила по вечерам пить со своим отцом, а утром осуждать его за избыток, потом она уехала в Гамбург – навсегда, конечно – где все станет другим. Наверное, у нее самые красивые волосы и самое красивое тело. Спутанные после двухчасового хайкинга. Упрямое, недовольное тело, титьки, которые верят в будущее. Она любит смотреть мне глубоко в глаза и говорить «oh es ware fuck schon, ja? Schatzi?». Конечно, одиннадцать лет назад она так и думала, пока ее немецкий муж не нашел себе новое будущее. С. смотрит на бездарное озеро, как Кирстен Данст на зеленую луну Триера, с одним различием – деньги. С. работает продавщицей пива на спортивном стадионе. Она подходит ко мне и смотрит, как я пишу, и спрашивает из вежливости – что это? Наверное, ты идешь к успеху, шатци, я так в тебя верю (я так в нас верю, правда?). Она откидывает пустую банку из-под пива и садится рядом, так что ты пишешь, спрашивает она. Ей нравится кириллица, как незнакомые танцы, после первого же коктейля С. умеет танцевать и не думать о прошлом, ведь она больше не в Гамбурге, а ее будущее зависит только от нее. Она кладет голову мне на плечо и напевает эту песенку про принца, ставшего лягушонком. Мы уже несколько часов сидим на пляже, ожидая, пока станет холодно. Если бы я была им, – сказала С., – я бы тебя любила. Ну как могла бы. Наверное, это была ее идея прийти сюда, с тех пор, как она полюбила турка, она называет себя мусульманкой днем и кетаминовой мадонной ночью. Он подходит к нам и трогает мои волосы. Ему нравится, что они мокрые, потому что он боится воды, он знает, что стоит ему войти в воду, он утонет. Ему всегда казалось, что он должен умереть глупой смертью, у него нет денег, чтобы оплатить страховку и остановить распад тела, но он все еще боится воды. Он садится рядом, я чувствую запах его тела, я замираю между ними, чтобы просто ощущать ветер в замочной скважине, знать, что ни одна мечта ни одного из нас не сбудется, просто слушать, как он тяжело дышит, рассматривая воду. Что ты пишешь? – повторяет С. Пишу в Фальтер, – отвечаю я. Что? – спрашивает С. Moth, – переводит О. Мне так нравится, что некоторые контексты никогда не пересекутся, но хотя бы их можно дословно перевести. Мы встречаемся глазами, он широко улыбается, у него дикий шрам от правого глаза сквозь переносицу, – ja, ist es «moth»? Ладно, – отвечает С. Им очень нравится, что я пишу на неясном языке, что у меня есть предназначение. Я еще раз смотрю ему в глаза, он смотрит, будто «естественно, я бы любил тебя, если бы понимал». Он родился в relativ очень богатой семье, он знает, как пересчитывать йены в доллары, когда будто случайно он проводит рукой вдоль моего позвоночника, он смотрит на меня, как ребенок. Весь этот вечер нудизма я пытаюсь на смотреть на его тело, а он пронзительно смотрит на меня, и мне кажется, что он меня презирает. Особенно, когда он пишет мне, что я самый умный мужчина, с которым он сталкивался. Особенно, когда он пишет, что wir haben special bond, особенно, когда С. громко говорит, что я очень красивый, и он отвечает ей, что да, невероятно, и отводит взгляд. О. спрашивал С. не считает ли она свое поведение странным, С. отвечала, что Аллах и не такое видел. С тех пор, как она с турком, она любит Аллаха так же, как Ниццу, сладкий перепихон первой встречи и ром с колой. О. говорит, что он не любит Аллаха, если бы любил, то уехал бы не сюда, с нашей первой встречи я читаю Коран и перевожу электронным переводчиком курдскую поэзию. Он гладит меня по голове, потому что некоторые мечты никогда не сбудутся, уже больше суток я не говорил ни одного слова на русском. Однажды вечером я сказал, что нам нужно поговорить о его прошлом. Он спросил, сколько я выпил. Он добавил, что я просто хочу получить Букеровскую премию и громко сказать спасибо своему не белому партнеру. Он сказал, что знает таких, как я. Он сказал, что ему очень приятно, но он знает, что его любила только его бабушка. Мы, конечно, можем поговорить о моем прошлом, сказал он. 

А. выползает на берег, чтобы сказать, что ее все бесит. Вода очень холодная. Ее укачало бухлом, но ей было страшно, что она пропустит что-то важное. Она ненавидит сплетни, все надо просто видеть. Она говорит «еба, мальчики», зная, что только я ее пойма. О. спрашивает «etwas passiert?», она говорит, что хочет еще купаться, чтобы глубокая вода вошла к ней в пизду и разъебала ее нахуй. Что? – спрашивает О. Она хочет плавать, остальное не переводимо. Еще, что она больше никогда не будет пить, – перевожу я, О. понимает о чем я и протягивает ей бутылку вина. Недавно А. впервые изменила мужу, и ей это не нравится. Мне не нравится, что это произошло на моей кухне. О. не нравится, что после он отвозил участников по домам. С. бы сказала, что ебля прекрасна, как земляника, но она не знает, что случилось. А. даже думала, что ей подсыпали наркотики, потому что она другая, то есть, не такая, как мы. Я, наконец, смотрю на О. Ему было очень тяжело пойти на нудистский пляж, но быть вне тусовки еще сложнее. Я смотрю на его горло, смотрю на его брюшную клетку, я боюсь смотреть на его член. Я хочу танцевать, – громко говорит А., и они с С. идут танцевать. Alles gut? – спрашивает О., генау, еб твою мать, отвечаю я. Я пытаюсь записать мысль, чтобы отправить в журнал «Фальтер», из которой мы позже вырежем больше, чем половину… О. так смотрит на меня, будто я могу повернуть голову и томно сказать что-нибудь двусмысленное, а потом его широкая рука потянется ко мне, и мы будем целоваться, пока А. танцует с С., А. никогда не пробовала девочек, но по пьяни это другое, не так, как у нас, я смотрю на него так долго, будто все кончено. Он улыбается, у него очень красивые зубы. Он напоминает, что я хотел узнать, про его опыт убийств. Я шучу, что хотел бы обсудить секс. Он отвечает, что он убивал чаще, чем занимался сексом. Я спрашиваю почему. Он говорит, что это очень легко взять оружие и убить, чтобы защитить свою семью, а любить это очень сложно. Я говорю «да», а потом смотрю, как А. шутливо целуют шею С. For me pointless sex is pointless, – говорит О., глядя мне в глаза. Потом он говорит, что прочитал мой текст во Frankfurter Allgemeine, он очень гордится мной, очень, я провожу взглядом по его горлу, я знаю, что никогда не решусь смотреть ниже, я знаю, что должен ответить, я говорю, – oh, haben wir noch Wein?. Ja, immer wieder gerne, – говорит он. Меня раздражает, что он верит в бога и не пьет.

Р. тоже подходит к воде. Р. нравится трахаться и не иметь ответственности. Он говорит, что когда он пьян, это Ататюрк овладевает его телом, поэтому он никогда не изменял жене. А. совершенно ок, что Ататюрк злобно покусал ее сиськи, а потом кончил за две минуты, ей просто нравится (ладно, не нравится, но ей нравится чувствовать стыд) изменять мужу. Однажды О. спросил, почему она так делает. А. ответила, что она беженка, ей можно. О. ответил, что поддержит ее в любом выборе. 

Мы смотрим, как С. лежит на песке, а А. строит замки вокруг ее тела, Р. идет в воду, а О. остается со мной. Ему было плохо, а мне нет, это лучшее из представленного, мы не смотрим друг на друга, только на горизонт над озером, и говорим на немецком про войну в Израиле. Он спрашивает меня, что я думаю, про крестовые походы. Потом, когда я впервые попробовал наркотики. Я смотрю на него, а прекрасное тело С. погружалось в песок, а распухшее от пиво тело Р. плавает, я отвечаю, что мне было четырнадцать. О. говорит, что он сдал Б1 немецкого под наркотиками. Сколько раз у тебя был секс с женщиной? – спрашиваю я. Несколько, – отвечает он. На несколько больше, чем с мужчинами. Он говорит, что дочитал Салли Руни и это полный буллшит, люди так себя не ведут, потом смотрит на остальных и добавляет, что, наверное, люди так себя не ведут.

Так ты будешь рассказывать, как убивал людей? – кричит С., она выползает из песка и подходит к нам, протягивает О. свой опустевший стакан.  Блядь, мы здесь оказались, потому что Д. хотела поиграть в мяч, а С. ответила, что ей давно не закидывали в корзину на фоне дикой природы. Конечно, Д. слилась, а мы смотрим на озеро. Убивать очень легко, – сжимая зубы, отвечает О, – если ты вынужден. Легче немецкого, fuck Deutsch und fuck Deutschland! – хохочет С. Я знаю, что О. ненавидит детей, что он испытывает тревогу, когда их видит. Он боится, что если бы у него были дети, он не смог бы их защитить. «Наркотики», – напоминает О. Ему хочется историй о томительной эмансипации, освобождении разума от ожиданий, тела от мяса. Р. выплывает из озера и громко просит открыть ему пиво. С. проводит по животу, лежа в песке, и говорит, – verpisst dich, wundershon.

В десятом классе…, – говорю я, – …меня положили в больницу. Первое, что меня спросил сосед, знаю ли я, что такое свобода? – О. улыбается – он уже тогда был на грантах USAID? Может С. права, языка не существует. О. кладет тяжелую руку мне на плечо. Он хочет сказать, что он рядом, мне бы хотелось, чтобы он был далеко. Мне бы хотелось, чтобы это он потерял меня, но я продолжаю. Мой ближайший друг мечтает о Нобелевской премии, в глазах О. я вижу, что если я поднимусь на сцену, мне придется самому причесать себе волосы (со стилистом), мне придется горько ебаться (за деньги) и пить в дорогой ресторан, что безденежье О. – это позиция. С. говорит, что обожает наркотики. Я рассказываю им, как мне было страшно входить в палату, так как меня пиздили в школе (как легко использовать чужой язык), и Саша спрашивает, знаю ли я, что такое свобода? Я знал немного. Он ответил, что это когда ты ебешь кого-то в жопу и не думаешь, что об этом подумают. С тех пор мы играли в Волшебники и п Подземелье сутками, Саша был величайшим волшебником, глубочайшим подземельем, как О., кто убивал людей, как С., продававшая себя, он был русским, говорю я, так что истории драматической глубины были придуманы от и до. Но он умирал от болезни почек, и, скорее всего, я должен был бы быть с ним до его самого последнего дня, до конца сентября. Ты преувеличиваешь пожар, – говорит О. Кто-нибуть принесите текиллу, лень вставать, – говорит С. Я продолжал рассказ, как Саша медленно поглощал мое детское сердце, и однажды признался, что хотел бы сбежать из больницы, но боится. Бля, kurze, – говорит А., две минуты назад ее стошнило в песок, и она собирается снова плавать. Она танцует и крутит попкой как в «Челюсти 4». Унд? Р. идет к машине и приносит текиллу. Семь лет назад он был готов бросить жену ради ***, но не сложилось, и ему пришлось уехать из Стамбула одному, будто верному семьянину. Изменой не считается то, что целует сердце. Он близкий друг О., я не знаю, говорят ли они обо мне, но думаю, что нет, Р. хочет забыть, что сердце существует. Он уверен, что оно ему больше не пригодится. Он очень любит выходить на демонстрации, гордо подняв над головой флаг Турции.

Я изобразил голос С., взрослый, красивый, толкающий слюну из своего рта в закрытый рот О.: Саша считал, что вокруг клиники ходит призрак и поэтому никто не сбежит, Саша рассказывал, что в его классе великие телки, он их хочет жахать вместо геометрии, но призрак госпиталя мешает ему. Я кивал.

– Ты ему врал? – спрашивает О.

– Аллах существует? – спрашиваю я.

О. хотел бы посмотреть на голые сиськи С, которая громко говорит «sure!» но продолжает смотреть на меня. А. говорит, что соскучилась по детям. Очень пора домой, пьяные бляди. Очень. Никто не пьяный, – говорит С. Ее бросил муж и предложил вернуться в Коста-Рику, А. здесь, потому что война разрушила ее дом, О. думает, что я лучше и умнее их, он проводит рукой по моему позвоночнику. Даже там, в темноте, думая обо мне, он верует, читая стихи о любви. И даже здесь, на пляже. 

Я рассказываю им об одноглазом псе, что охраняет русскую клинику, и когда кто-то покидает ее, пес насилует беглецов, делает щенка через жопу или иную щель, а потом щенок вылупляется через ребра, убивая родителя. О. смотрит мне в глаза. Р. громко говорит , – а если все можно, кому б вы вдули? С. жмет плечами, ей все равно, А. что-то говорит, О. смотрит на меня, я говорю «Р., ты нормас, подставляй», О. улыбается, я рассказываю дальше, как мы попытались сбежать из клиники, Сашка мечтал встретить демона-пса, чтобы тот нас закончил, но мы ничего не нашли, потому что демонов нет. Я смотрю в холодные глаза О., потому что демонов нет. Р. говорит, что пора домой. С. хочет еще искупаться. О. спрашивает, где же в моей истории наркотики. Я говорю, что мы с ним говорили каждый день, каждую ночь, взахлеб, он верил в демона-пса, и поэтому он сказал, что мы не увидели его, он не выебал нас, потому что у нас зрение людей, а нас нужно иное зрение… 

Р. спрашивает “алоха?”, О. отвечает ему на турецком, А. говорит, чтобы мы подняли бухие жопы, пора домой, почему бы не обсудить это все в машине. Продолжай, – говорит О.  То есть ты веришь в демонов?

–  Нет, – грустно говорит он, – а жаль. 

Я смотрю, как он надевает штаны, как его шерсть прячется под комбинезоном. Мы возвращаемся через лес, он из вежливости спрашивает, что было дальше. Момент упущен. Из вежливости я говорю, что ничего не было. Он понимает, все сюжеты его жизни тоже заканчивались ничем. В машине Р. спрашивает, так что с собакой-насильником? Кого жахнули? 

Я отвечаю, что все умерли девственниками, не переживай. Мой больничный друг просто верил в чудовищ, потом он просто умер, но меня выписали раньше.

– Тебе надо выучить курдский, – говорит Р., – прекрасный язык для историй. Лучше немецкого. 

– Не надо, – говорит О., – нам хватает английского. 

На прощание он крепко обнимает меня со словами «ich liebe dich».

– Ich hab dich lieb, – поправляю я его. 

– Ich hab dich lieb, – говорит О.