Выпуск №25
Автор: Петр Слобожанин
Предтеча – лицо или событие, подготовившее условия для деятельности других, для появления чего-нибудь другого.
С.И. Ожегов. Толковый словарь русского языка.
Любая война, которую мы будем вести, является справедливой войной, вне зависимости от того, какая сторона начала войну. В.И. Ленин
Почти два часа нетерпеливо переминалась с ноги на ногу тысяча тел в черных робах на асфальтированном пятачке исправительной колонии строгого режима, в простонародье – зоны. Курили практически беспрестанно. Переговаривались обрывками фраз и нервно озирались по сторонам, словно опасаясь пропустить что-то больше, чем важное – судьбоносное.
Солнечный диск коротенькой хордой уже прятался за крышу служебной постройки, когда невдалеке послышался шелестящий грохот вертолетных лопастей.
Разговоры, и до этого немногословные, прекратились совсем. Сотрудники администрации колонии, в основном потомственные тюремщики, рассредоточились, профессионально растворились в никуда, создав иллюзию своего отсутствия.
Однако пропустить предполагаемое действо понимающие из них не согласились бы даже за неделю оплачиваемого отпуска. Уже было понятно, что социалистическим вертухаям – их дедам и отцам, подобного видеть не приходилось. И, мало того, присутствовать на подобном зрелище, вероятно, не придется ни детям их, ни внукам…
Вдоль черно-серой массы зэков вроде бы бесцельно фланировал сухопарый жиган невысокого роста и неопределенного возраста. Такие обычно попадают под определение «братки». Сквозь полупрозрачную ткань белой футболки по всей поверхности его кожи просматривались творения лагерных «кольщиков», которых на воле называют мастерами тату. О качестве многочасовой, кропотливой работы тюремных «иглоукалывателей» можно было судить по открытым участкам рук, покрытым такой густой сеткой черной краски, что, если не всматриваться в лицо, парня можно было принять за афроамериканца, только татуированного белым цветом.
Была отнюдь не теплая погода, однако парня в футболке это не смущало. В зоне, где добрая половина – осужденные по «народной» статье «два-два-восемь», то бишь за наркотики, его передвижения вызывали лишь снисходительную, понимающую улыбку.
В диалоги парень не вступал. Но перед любопытствующей массой неоднократно доставал из карманов спортивных штанов то смартфон, то какой-то мудреный аппарат, похожий на допотопный сотовый телефон-«фонарик», то оба враз, всем своим видом демонстрируя независимость и сопричастность к некоей глухо засекреченной миссии.
Вскоре его незатейливая театральщина всем наскучила, и на него перестали обращать внимание. Однако ни вечерняя прохлада, ни прохладца отношения к чужаку окружающих зэков не притупили пыл этого гиперактивного пацана – его модные кроссовки наматывали круги, словно сказочные сапоги-скороходы. Они так и несли его по строго определенной траектории, по заранее запрограммированному маршруту.
Впрочем, не вызывало никаких сомнений, что парню это нравилось и самому. Было заметно, что он свое дело любит и гордится им. Настолько вдохновенно и добросовестно может творить только безвестный артист на разогреве публики в преддверии появления на сцене маэстро. Так оно впоследствии и оказалось…
Минут за двадцать до начала запланированного действа «браток» отошел на безопасное расстояние, подальше от посторонних ушей, и произнес с десяток фраз в свой мудреный фонарик, прикрыв рот рукой. Так обычно делают футбольные тренеры, инструктирующие игроков под объективами телекамер.
Потом он поднял глаза и многозначительно посмотрел на разрозненные скопления осужденных, находившихся в некотором отдалении. Он словно хотел поднять у толпы градус волнения, и без того подогретый грядущей неизвестностью.
Предчувствие особой значительности происходящего было у всех, и оно казалось настолько же полным, насколько невероятным…
Тем временем солнечный диск, подчиняясь собственным законам, почти исчез за кромкой административного здания.
Тихий многоголосый гомон ожидавших, похожий на монотонный гул, неожиданно прервал резкий, отвратный для человеческого уха, металлический всхлип.
Обитателям зоны этот звук был хорошо знаком: его издал колесный механизм ворот, который пополз в сторону, увлекая за собой массивную створку лагерного ограждения.
Томительному ожиданию пришел конец и, скажу наперед, оно того стоило.
Старенький автобус, тяжело дыша отработанными газами, вполз в образовавшийся проем и почти сразу же остановился. Видавшая виды дверца сложилась гофрами и выпустила долгожданных гостей.
Солнце почти спряталось – видимой оставалась только узенькая полоска верхнего ободка.
Плотный, с наметившимся брюшком, основательно полысевший мужчина первым по-хозяйски ступил на заплеванную не одним поколением зэков, прОклятую землю. На горчичного цвета полурасстегнутой ветровке поблескивали желтым металлом три звезды Героя, тускло отсвечивая в сполохах протуберанцев предзакатного светила.
Следом за ним бодро выбралась горстка из пяти или шести соратников, которые сноровисто заняли свои позиции, демонстрируя стать и похвальную организованность. Их ладные фигурки и наигранно скучающие позы источали уверенность в том, что сегодня им позволено если не все, то очень и очень многое.
Из них особенное внимание привлекали к себе трое, хотя почему-то именно им хотелось быть наименее заметными.
Первым был парень лет тридцати, напоминавший своим ростом и фактурой бойца из президентской ФСО. К тому же что-то в нем выдавало немалую боевую выучку. Одет он был во все черное – это делало его малозаметным на краю полуовала, образованного зэками перед импровизированной авансценой. Пару-тройку раз он порывался сменить позицию, приближаясь к объекту охраны. Однако заученно ловкими движениями вновь возвращался на исходную и откуда «стриг поляну», зорко наблюдая, не предвидится ли каких-либо проблем с той или иной стороны.
Вторым из тех, кто невольно обращал на себя внимание, был, верно, руководитель штаба этой компании. Ростом под метр восемьдесят, крепко скроенный, с неброской, но приятной внешностью актера второго плана. Заняв свое место, он замер, словно изваяние. За все время пребывания на плацу вплоть до момента прощания он не только не вынул рук из-за спины, но, казалось, даже не переступил с ноги на ногу, не покачнулся ни на сантиметр.
Такая статичность, вероятно, была предпринята для того, чтобы не перекрывать обзор третьему – малоприметному человеку, стоявшего от него левее и немного, метра на полтора, сзади.
Этот был невысоким, сухощавым, в широкой полурасстегнутой куртке, выбранной явно намеренно – так обычно одеты те, кто держит наготове оружие. Парня скрывала густая тень от громоздкого агитационного стенда. Но он, в отличие от предыдущего, как раз, постоянно раскачивался маятником, как бы нервничая от вынужденного бездействия. При этом он ни на секунду не упускал из виду тот десяток метров, что отделял арестантскую толпу от оратора.
Если б кто-то задумал покуситься на благополучие прибывшей компании, то пришлось бы начинать с паренька в полурасстегнутой куртке. Но…
Любые мысли о злонамеренности казались сегодня кощунственными и тонули в атмосфере растерянности, недоумения и обожания…
У присутствующих заключенных эти три состояния разом смешались и сублимировались в чувство потаенной надежды уже через две минуты после начала отработанной и уже не раз апробированной речи.
Тот, кто возглавлял эту миссию, безусловно, был человеком незаурядным. Он появился в колонии уже в статусе живой легенды. Им нельзя было не восхищаться.
Неторопливо войдя в просторный полукруг, образованный собравшимися, чуть приподняв подбородок, он обвел взглядом черное море человеческих голов в лагерных кепках-фесках, поднимающихся амфитеатром вверх в силу природного ландшафта. Потом, оглянувшись по сторонам, он увидел позади себя широкий и более метра в высоту железобетонный блок, проворно взобрался на него, как на помост, и пару раз топнул каблуком дорогого модельного ботинка, словно проверяя прочность бетонного основания. Оставшись доволен удобным и очень кстати подвернувшимся возвышением, гость снова взглянул на собравшихся, теперь уже не запрокидывая головы.
– Меня хорошо слышно? – спросил он намеренно негромко, едва различимо.
В этот момент гул толпы внезапно стих. Настолько, что даже в двадцати метрах от возвышения был отчетливо слышен металлический перезвон государственных наград на груди именитого гостя.
Показалось, однако, что стало еще тише. Выступавший, тем не менее, предусмотрительно добавил громкости и заговорил с уверенностью человека, не допускающего и полунамека, что среди присутствующих есть те, кто может усомниться в его правоте.
– Знаете, кто я?
И не дожидаясь ответа, будничным голосом сообщил, что имеет полномочия забрать любого, стоявшего перед ним, на войну:
– Те, кто решится, через шесть месяцев получит помилование или памятник на аллее Славы плюс пять миллионов рублей в конверте лицу, указанному при заполнении контракта.
И добавил, секунду подумав, что на это уже выделен бюджет.
Затем оратор выдержал паузу, ровно такую, чтобы собравшиеся осмыслили, что все известное им ранее о помиловании вдруг обрело очертания реальности, и что полнота всех ветвей российской власти касательно лично их свободы, находится сейчас в руках человека, стоящего на возвышении перед ними…
Наблюдая за выступавшим, можно было заметить, что первоначальная острота восприятия таких однообразных перформансов для него уже сильно притупилась. После десятков подмостков разных исправительных колоний он работал, как бы без вдохновения, на обретенном опыте. И этот опыт говорил ему, что даже если он не скажет ничего более того, что уже произнес, завтра под его знамена встанет каждый седьмой зэк. И это по минимуму!
Растиражированная интернетом речь после многократных просмотров оказывалась заученной присутствующими почти наизусть. Ее слушали с благоговением поклонников Шекспира, приглашенных на бессмертного «Гамлета».
Кто не сидел в российской тюрьме, получив максимальный срок лишения свободы по заказному, бесталанно сфабрикованному обвинению или шулерскому передергиванию фактов в уголовном деле, а таких в разы больше, чем предполагают самые оптимистично настроенные правозащитники и обыватели, тот даже представить не может, что испытывает человек, у которого впереди долгие годы беспросветного будущего. И вдруг появляется почти сказочная возможность выйти на свободу прямо завтра! Все равно куда… Главное – вырваться!
Тюремная бестолковость, перерастая в омерзение ко всему, настолько выжигает всякую рассудительность, что человек готов умереть, лишь бы не коротать подобие жизни в узаконенном идиотизме, глумливо именуемом исправительной системой…
Стоящий на подиуме это все знал доподлинно. Он не преминул сообщить, как бы вскользь – вроде как к слову пришлось, что и сам отбыл «десятку» строгого. Это только добавило доверия ко всем его словам.
Те, кто внимательно слушал его, не мог не заметить, что у оратора достало мудрости не разглагольствовать о причинах, целях и идеологической подоплеке войны. Он был краток, точен и откровенен, насколько мог это себе позволить:
– Для ранее воевавших скажу, что Афган, Сирия, Грузия и Чечня были детскими прогулками. Даже вторая мировая не сравнится по жестокости, интенсивности боевых столкновений, а, стало быть, и по человеческим жертвам с украинской мясорубкой. Там нужны дисциплина, профессионализм и личная отвага. За алкоголь – расстрел! За наркоту – расстрел! За насилие над мирными местными – расстрел! А еще за трусость, попытки сдаться, любое непослушание и невыполнение приказа…
Как расправляются с ослушниками, он чуть позже показал особо любопытным на видеозаписи в своем смартфоне.
Эффекта холодного душа не получилось. Наоборот, именно в этот момент и произошел какой-то временной скачок, который не в состоянии зафиксировать ни один хронограф в мире. Кого-то будто отшатнуло в прошлое, а кто-то уже жил будущим. В настоящем остались только мусора, как именуют сотрудников колонии нынешние зэки.
С оратором вдруг случилась разительная перемена. Напускная безмятежность сошла с него, как утренняя молочная облачность с прогретого солнцем горного перевала, обнажив коричневый с черными прожилками гранит.
Многим стало понятно, кого до боли знакомо напоминал этот необычный человек. Историческая аналогия стала еще очевиднее, когда говоривший стал расхаживать с амплитудой в два шага, жестикулируя вытянутой рукой. Не хватало только кепки в этой руке и теперь уже музейного броневика под ногами. Вдобавок, поворачиваясь лицом к собравшимся, он по-ленински щурил глаза. Возможно, это было просто привычкой человека с неидеальным зрением, поскольку улыбки на его лице не было и следа.
Перспективу он рисовал своеобразную:
– Меня не пугает, если вам нравится убивать, и вы получаете от этого удовольствие…
Задумавшись на мгновение, он изобразил на лице гримасу некоей удовлетворенности и добавил:
– Мои ребята в Африке отрезали неграм уши. Им нравилось.
И картинно пожал плечами.
Уважительное одобрение прошелестело по рядам. Общее напряжение разом спало. Так случается в коммерческой сделке, когда обеим сторонам становится ясно, что задуманное сладится.
Оратор, ощутив драйв, продолжал, вызывая все большее воодушевление у части аудитории:
– Мне нужны готовые идти до конца, для которых не существует морали! Те, кого называли отморозками!
И, погасив напряжение в голосе, произнес будничным тоном:
– А теперь вы будете спасители Отечества. Потому что российская армия – это мальчики с розовыми попками!
Это был выстрел мастера! Дуплетом. Оба заряда точно в цель! Старательно избегая слов «зэки», «осужденные» и им подобных, он швырял в захлебывающуюся от восторга черную массу, словно горсть золотых монет, слова, наполненные заманчивыми перспективами.
– Мне нужны отчаянные! Несломленные системой! – этот набор фраз о востребованной порочности служил паролем к сердцам и душам тех, кто еще колебался.
Для хищной сущности многих присутствовавших его слова были волчьим призывом, сзывающим стаю и способным взвить дыбом шерсть на загривке…
– Но мне нужны не все, – на этом оратор вдруг замолчал.
Он умел выдерживать паузы, манипулируя настроем толпы. Напряженность в отдельных точках черного «амфитеатра» достигла пика.
Пауза в ничтожных пять секунд показалась лагерникам мучительно долгой пыткой. Пыткой ожиданием.
Тюрьма любого научит терпеливости и умению ждать. Ждать хорошего: свидания, передачки, письма, очереди в столовую или лагерный ларек, увольнения ненавистного мусора, наконец – ждать дня освобождения. Однако в то же время здесь привыкли вечно ожидать плохого: шмона, карцера, подлости, подвоха и злой интриги. Неслучившееся плохое – обычно и есть маленькая тюремная радость. Но эти долгие пять секунд, насторожившие всех…
Гость тем временем сделал вид, что просто переводил дыхание:
– Мне нужны не все… – повторил он и, задержав внимание еще на секунду, заговорил, постепенно наращивая ритм и тон. – Мне нужны нарушители режима, кто постоянно конфликтует с администрацией. Кого изолируют «под крышу». У кого штрафных изоляторов чем больше, тем лучше! Мне нужны те, на ком висит по несколько трупов! Кто участвовал в разбойных нападениях! Кто не боялся крови!! Кто не привык включать заднюю!!!
Очевидно, не все спичрайтеры, работавшие над текстом этого обращения, сразу согласились с такими «тезисами». Но он настоял: надо именно так! Радикально и запредельно! Так, как не бывало со времен революции…
Он знал, что делал. Именно с этого момента, в глазах многих присутствующих он изменил свою ипостась, для них Он отныне писался уже с большой буквы!
…Та самая, не сломившая будущих спасителей Отечества «система», в лице областного генерала и «хозяина» – начальника колонии, стояла чуть поодаль. Трудно сказать, что испытывали в тот момент эти немолодые офицеры, признанные добросовестные служаки, когда на их глазах растаптывали в пыль, издевательски и с видимым удовольствием от своего превосходства, ту мораль, следование которой было смыслом всей их профессиональной жизни. Их идеологические установки, жизненные принципы подвергались сейчас самому изощренному глумлению. Причем здесь – на территории, где эти заслуженные офицеры были призваны государством защищать и претворять в жизнь и закон, и ту растоптанную ныне мораль…
Вполне вероятно, о таком развитии сценария эти люди знали заранее. Были извещены свыше, то есть в приказном порядке. Тем не менее, с их стороны назвать подобную акцию иначе, чем смачным плевком в лицо, наверное, нельзя. Как бы то ни было, а свое реноме тюремные боссы могли сохранить только демонстрацией полного спокойствия. И они пытались это делать среди странного балагана, в котором власть заигрывала с теми, кого всегда ненавидела и презирала, и кого теперь заманивала добровольно пойти на искупительную смерть.
За маской бесстрастности тюремщики скрывали свою убежденность, что вся эта пассионарная тусовка на свежем воздухе, включая прибывшую отвязную вертолетную братию – уже не жильцы. Они смотрели на готовящийся к утилизации человеческий материал с некоторой долей сострадания, ибо точно знали, что в этой стране и участники, и организаторы подобных авантюр долго не живут.
Суть процессов, протекавших в тот вечер, не составляла для лагерников никакой тайны, она была очевидна для всех, у кого в голове было чуть больше, чем ничего. То, что происходило здесь, было отголоском недолгой дискуссии между человеком, стоявшим теперь перед зэками на железобетонном подиуме, и гражданским обществом страны. Вдаваться в подробности этой дискуссии: привлекать или не привлекать осужденных к участию в военных действиях? – надо полагать, не стоит, потому что ее результат определяется необходимостью – реальным положением дел на линии боестолкновений, а не софистикой, демагогией и риторическими уловками сторон…
Тем временем оратор продолжал свою речь в полном соответствии с заданной моделью, без критики, без патетики, с дальним прицелом. Мудрый прием – обсуждать с человеком перспективы на послезавтра, будто завтра будет прожито само собой, автоматически:
– Чтобы выправить положение в зоне боевых действий, нужны штурмовики. И штурмовиками будете вы! Те, кто пойдет в прорыв в самых горячих точках. И сколько бы вам не осталось «до звонка», на свободе вы будете через шесть месяцев…
Последовала секундная пауза.
– В любом случае! Эти шесть месяцев вы будете получать по сто тысяч рублей наличными. Плюс боевые – сто тысяч. Плюс премиальные за уничтожение живой силы и бронетехники противника. После шести месяцев вы можете перезаключить контракт, как вольные люди – на других условиях. Военные действия не закончатся несколько лет и все эти годы вы будете супервостребованы!..
***
Стоявший на бетонном возвышении человек мыслил конкретно и при этом масштабно, широко и напористо.
Общая картина развернувшейся трагедии лежала перед ним в простом и незатейливом виде.
На девятом году непрекращающаяся бойня обросла не только внушительной статистикой человеческих потерь с обеих сторон, но и породила уверенность в своей продолжительности, потому что обозримые реалии не устраивали ни одну из противоборствующих сторон.
В первую очередь, это касалось тех, кто спланировал несостоявшийся трехдневный блицкриг. Собрав воедино идеологические ошметки распятого коммунизма, пушки, изготовленные под снаряды, так и не выстрелившие во второй мировой, новомодные дроны, и, наспех перекрестившись, двинулись, как когда-то в Афганистан, до конца не понимая – зачем, и что из этого получится.
Закрутившаяся в тугую спираль авантюра, если поискать среди исторических аналогов, напоминала хитро скроенный план крестового похода. Тогда умелый монастырский хайп собрал обнищавшее до отчаяния рыцарство, уже принявшееся промышлять грабежами, дал золота на дорогу, щедро снабдил посулами и отправил защищать призрачные догмы. Подальше от своих земель, в которых они стали нежеланны, и вместе с проблемами, которые они одна за другой плодили на этих землях…
Так и сейчас. На фоне бесплодных попыток власти консолидировать общество, людская масса, большей частью спившаяся и сколовшаяся, издерганная кредитными хитросплетениями, мизерными зарплатами, дороговизной, захватами доходного бизнеса со стороны чиновников и силовиков, повальной коррупцией, увидела выход в четвертьмиллионных зарплатах за несложную работенку – убивать…
Правоохранительная система страны, в свою очередь, за первые два десятилетия XXI века обошла сиволапую сталинскую гулаговщину. И не только по количеству заключенных на душу населения, но и в части «методов». Заказные уголовные дела, надуманные обвинения, фальсификация улик давно перестали кого-либо удивлять. С полной уверенностью в безнаказанности, беззастенчиво, грубо, нахрапом передергивают факты, фабрикуют материалы дел – НКВДшные подонки снимали бы шляпы, хотя бы потому, что за подобное Сталин снимал с них головы, пуская палачей вслед за их жертвами.
Такая обстановка привела к крайней разнузданности нравов не только в правоохранительной, но и в судебной системе, и в надзорных ведомствах. Заказные судебные процессы стали нормой. Для того, чтобы осудить человека, в том числе заведомо невиновного, теперь не требуются улики и доказательства – достаточно одной, так называемой, внутренней убежденности.
Следственный и судебный произвол, сопоставимый со средневековой дикостью, в итоге сконцентрировал в тюрьмах огромный «кадровый резерв», который оказался весьма кстати сейчас, когда разгоревшийся военный конфликт потребовал тонны и тонны свежей крови…
Осторожный оратор ничего подобного озвучивать, естественно, не хотел. Но этот непроизнесенный вслух монолог мог услышать любой… Кроме тех, чьи уши были заложены оглушительно кричавшей цифрой – 183 дня до свободы!
Долгое стояние в ранних осенних сумерках окончилось еще одним, не лишенным эффектности действием. Особо горячие головы обеспечили тот перегрев атмосферы, который был очень кстати для финального аккорда, прозвучавшего одновременно и буднично, и торжественно. Этой виртуозно исполненной сюите требовалась достойная заключительная пьеса.
В преддверии финала мелодия сначала спокойно затухала:
– Идите по своим баракам. Подумайте. А завтра, кто желает ехать, запишитесь у моих ребят…
И тут, потрафив самым нетерпеливым, будто удар по клавишам с точно рассчитанным усилием, грянуло нечто предсказуемое, взывающее к немедленному действию:
– Но те, кто уже решил, может записаться сегодня! Прямо сейчас!
У троих гостей мгновенно появились в руках одинаковые блокноты, и канцелярия заработала:
– Фамилия! Имя! Отчество! Год рождения! Статья! Срок! Начало срока! Конец срока!..
Все прекрасно понимали, что с этого момента цифры конца срока стали пустой формальностью – диктующий свои данные уже отдал себя в руки провидения…
***
Основная масса осужденных направилась в сторону бараков. Двигались медленно и осторожно, словно боялись расплескать переполнявшие их мысли и эмоции. Абсолютно равнодушных не было. О чем бы ни думал каждый в отдельности, все понимали, что случилось что-то непостижимое, будто стоявший в углу двора ржавый «Жигуль» без движка вдруг сам по себе тронулся с места и стал набирать скорость.
В общем массиве только что услышанного затаилась какая-то несуразность, словно маститый профессор филологии взял, да и оставил грамматическую занозу в тексте, проверяя внимание студенческой аудитории. Прием не новый, однако всегда неожиданный, заставляющий дословно перебирать то, что сохранилось в памяти.
И вдруг… Стоп! Он сказал: «штурмовики»…
Кто мог включить в детально проработанный текст речи сегодняшнего гостя это слово? Может, сам, а может, кто-то из его PR-менеджеров. Неужели поленились выяснить истинное значение этого слова, хотя бы заглянув в «Словарь русского языка» С.И. Ожегова? А там можно прочесть следующее: «Штурмовик. В Германии в годы фашизма: член нацистской военизированной организации».
Человек, для которого писалась эта речь, не мог не знать об этом. Как, впрочем, и о дальнейшей судьбе «штурмового» движения, лидеры которого: Дитрих и Рем, вместе с группой популярных командиров были умерщвлены по приказу Гитлера за попытку государственного переворота 30 июня 1934 года. Штурмовиков тогда немедленно переформировали в части регулярной немецкой армии.
Это печальное событие вошло в исторические анналы под названием «Вторая ночь длинных ножей», прозрачно намекая на французскую аллюзию – ночь Варфоломеевскую.
«Что ж, Бог любит троицу!», – невольно думается с содроганием.
Вот и гадай после этого, зачем было использовать название печально известного боевого подразделения для сегодняшних реалий? Что это – игра с судьбой или насмешка над вековыми страхами и суевериями?
Вопросы и без этого возникали. Сами по себе. И самый главный: что же на самом деле заставило одного из величайших авантюристов первой половины XXI века «облагодетельствовать» своим визитом забытый Богом проклятый лагерь? Мало верится, что ностальгия.
Неоднократно побывавшему в тюрьме писателю Э.М. Ремарку принадлежит ставшее известным утверждение, что если долго, не отрываясь, смотреть на вещь, то она откроет свою неочевидную сущность.
Воспользуемся этим советом. Всмотримся пытливо и внимательно в нюансы, связанные с визитом харизматичного гостя, осторожно напыляя поверх увиденного сегодня все то, что известно о нем из разных источников.
Конечно, далеко не все, но очень многие скрупулезно «мониторили» события этого вечера.
Склонность подмечать и анализировать все, даже малейшие нюансы и детали, которые в иной обстановке показались бы абсолютно никчемными, чрезвычайно характерна для невольных обитателей исправительных учреждений. Зэку свойственно оценивать и сортировать происходящее на отдельные смыслы, догадки и предположения, он не считает этот процесс бесполезной тратой времени и сил. В колонии любая, казалось бы, несущественная, мелочь рассматривается не только, и не столько через призму обособленных понятий и ценностей, сколько под мощным микроскопом предвзятости. Пренебрежение к мелочам может вырасти до катастрофических размеров, как микроб под объективом микроскопа.
Это можно пояснить на простом примере. Если кто-то, скажем, нечаянно попил из чужой кружки, поел чужой ложкой или выкурил сигарету, и, оказалось, что эта кружка, ложка или сигарета принадлежала «петуху» – зэку из «масти» самого низкого социального положения, то этот кто-то автоматически сам становится «петухом». И уже не будет иметь значения, какой статус он имел ранее: «мужик», «блатной» или «красный» – дорога теперь одна…
Соответственно, постоянная внимательность даже к мелочам – залог успешного выживания в лагерях. Зэк в любой ситуации ни на мгновение не должен терять самоконтроль, бдительность и так не должен пренебрегать малейшими нюансами в происходящем вокруг себя.
Это было хорошо знакомо гостю, «топнувшему червонец» на строгом режиме более двадцати лет назад. Такое не забывается. Да и сама его речь явно была подготовлена сведущими людьми, как говорится, не без «ходки к хозяину», поскольку содержала умелые посылы к подсаженной психике зэка. Кроме того, она давала достаточно пищи для последующих размышлений.
Итак, всмотримся по совету Ремарка: пытливо, придирчиво и проникновенно.
Было бы правильно для начала определить, в какой из ипостасей явилась на зону эта мировая знаменитость. Удачливый бизнесмен с многомиллиардным состоянием? Общественный и государственный деятель из кремлевского пула? Популярный блоггер? Многонаградная героическая личность? Или топ-менеджер международной компании с военным потенциалом двух-трех армейских корпусов? Но что-то подсказывает, что перечень талантов и интересов можно продолжать и продолжать…
Однако, первое, чего мог не заметить только слепой: гость сам был не в восторге от возложенной на него миссии. Создавалось впечатление, что он чувствует себя заложником собственных инициатив, опрометчиво озвученных, как говорится, в неподходящей компании. Это было немудрено. Будучи натурой сверхдеятельной, но рациональной, он, вероятно, начал раскаляться в плотной атмосфере дворцовых интриг, где никто не знает, что планируют назавтра, так же, как сегодня не понимают, чего же хотели вчера. На этой горячности, наигранной или умело спровоцированной, скорее всего, его и подловили…
Тогда и родилось спасительное креативное решение: использовать тюремный спецконтингент для участия в военных операциях. Риски при этом просчитать невозможно, а вот некоторые плюсы просматривались сразу. И первый, для него немаловажный: пусть временно, но поджали перед ним хвосты те, кто представлял угрозу для его бизнес-империи. Стало быть, пока за нее волноваться не стоило.
Конечно, в немалой мере реализации этой идеи способствовало и катастрофическое положение на линии боестолкновений. В связи с этим были предоставлены и безграничные полномочия, и запредельные суммы ассигнований. От этого немудрено ошалеть. Как, впрочем, и от цифр обозначенных «откатов».
Вот тут-то все и стало на свои места. Война обрела договорные рамки и стала средством исполнения финансовых обязательств…
Очень похоже, что именно эти обстоятельства и заставили его стать «подписантом» беспрецедентного договора о неограниченном кредитовании под залог еще живой человеческой плоти, сгоняемой в табуны лагерных загонов…
Однако это жуткое соглашение в представлении самого исполнителя сделки выглядело как пакт с сатаной, который скрывал вихрь конфетти из денежных купюр…
Вторая причина появления такого гостя в местах не столь отдаленных была даже более ясна и очевидна. Она словно списана из учебника истории, а именно из параграфа «Начало Великой Отечественной войны».
Не секрет, что тогда силовые ведомства выказали обеспокоенность чрезмерным количеством заключенных в исправительных лагерях накануне военного конфликта. Проблему переполненных лагерей решили своеобразно: их очистили от наиболее лихих, агрессивных и непокорных зэков путем комплектования штрафбатов для отправки на передовую.
Коль скоро в узком кругу закулисья приближенно определили бюджет активной «чистки», у претендентов на участие захватило дух от финансовых перспектив! Чистившему Авгиевы конюшни Гераклу даже в самом радужном сне не мог присниться размер такого щедрого гонорара…
Появилась реальная возможность продать человеческие жизни, почти потерявшие цену в судебных перипетиях, причем за немалые деньги и своему же государству! Несмотря на кажущуюся сложность, этот бизнес оказался на деле прост, а потому быстро набирал обороты, и наш герой обрел немало сторонников из числа высокопоставленных силовиков, обеспечив временный паритет против генералов в армейских погонах. Если верить средствам массовой информации, у него еще по заварухе в Сирии были давнишние разногласия с вооруженными силами Минобороны, а надежды на примирение были весьма и весьма призрачными.
Наконец, третья причина приезда – самая прозаическая, даже банальная – это нехватка по-настоящему квалифицированных военных кадров, и в первую очередь – рядового звена.
Коррупция в армии, продвижение по службе бесталанных «своих» и, наоборот, зажимание наиболее способных, подготовленных и, соответственно, успешных – привели к дезорганизации на всех уровнях. Профессионалы рассеялись по огромной стране, да так, что отыскать их и заново организовать под опытным и грамотным началом – затея, почти обреченная на неуспех. Конечно, есть военкоматы, есть воинский учет, но кто способен все это четко спланировать и реализовать? Ожиревшие и отупевшие от безделия генералы и полковники?
Не для кого не секрет, что многие бывшие профессионалы – участники боевых действий, проявившие себя в горячих точках, не найдя места в мирной жизни, потеряли себя, утонув в бездне пороков: одни спились, скурились, скололись, другие пополняют контингент тюрем и лагерей. И таких по самым скромным подсчетам совсем немало.
Так что с исправительной системы, если хорошо поискать, можно снять не только пушечное «филе» в виде алкашей, наркоманов, бытовых убийц и всякого рода хулиганов, но и «сливки» – из готовых, понюхавших пороха бойцов.
Сегодняшний гость по своему опыту точно знал: чтобы распознать сущность отдельно взятого человека, в обычной рутинной жизни потребуется не менее двадцати лет, а вот в тюрьме хватит и пары лет. На войне же порой и месяца много. Человек обычно даже не подозревает, на что он способен при определенных условиях – идеальная проверка на профпригодность с автоматической выбраковкой. Выжившие и поймавшие адреналиновый драйв останутся в этой затягивающей реальности настолько, насколько позволит рок. Останутся там, где на первом месте – первичные рефлексы, животные инстинкты и интуитивная чуйка, где в правилах игры не предусмотрено несколько жизней. Однако от этой смертельной игры среди залпов артиллерии, танков и дронов менее захватывающей та реальность не станет…
Кадры нужны всякие, потому что «кадры решают все», – верно заметил вождь, взошедший на броневик в 1917 году. Как похож на него новоявленный лидер, ступивший спустя более ста лет на уродливый бетонный постамент! Кадры сгодятся любые: не беда, если даже хил или умом слаб – там и с живого, и с мертвого будет польза. Тут уж, извини, штурмовик, ничего личного – просто бизнес…
Порой, чтобы разгадать сложную задачу или распутать клубок хитросплетений, приходится использовать самые неожиданные приемы и ассоциации.
Вспомним, например, как ведет себя опытный медведь, которого преследует незадачливый охотник: он оставляет за собой извилистую цепочку следов, постепенно закольцовывая ее и подбираясь к этому охотнику сзади, в результате как бы меняясь с ним ролями.
Чтобы понять следующую, четвертую причину появления гостя в забытом Богом лагере, видимо, придется призвать в качестве примера описанный медвежий прием, а кроме того вспомнить известную сцену из романа Александра Дюма «Три мушкетера».
Всемогущий кардинал выдал леди Винтер письменное разрешение на физическое устранение Д’Артаньяна с высокопарной формулировкой: «Все, что сделано этим человеком – по моему приказу и на благо Франции. Ришелье» – это и индульгенция, и патент на вседозволенность, и испытание для человеческой совести.
И вот, точно такой же по сути «патент-индульгенцию» получил человек, которого имеют честь лицезреть обитатели российских лагерей и тюрем. Каков был текст этого мандата, и существовал ли он в письменном виде – неважно, главное – он позволял безо всякого труда заступить за черту невозможного.
Скажем, прибыл в исправительную колонию строгого режима осужденный на двадцать лет, которому до конца срока не светят ни амнистия, ни помилование, ни досрочное освобождение, которому не в силах помочь ни один из знаменитых адвокатов, и даже у Верховного суда нет оснований ни на йоту смягчить его участь. Вдруг ни с того, ни сего приезжает человек, обладающий полномочиями не только за пару дней выдернуть его из зоны, но и, спустя шесть месяцев, отпустить на свободу! Да еще и в статусе ветерана, с «чистыми» документами, выбеленной паче первого снега биографией, орденами, медалями и солидным денежным вознаграждением! Из мрака безысходного за черту невозможного!
Не берусь утверждать, но вполне возможно, что не последнюю роль сыграла и арестантская солидарность: бывший зэк протянул руку помощи сотоварищам – вполне по понятиям. Только бы в дальнейшем, уже на свободе, эти люди с обнуленной биографией доказали, что они были достойны спасения…
Это исключительное право вырвать из цепких лап судебной, уголовно-процессуальной и уголовно-исполнительной системы любого, даже из самых отъявленных злодеев, для героя нашей повести – это не только бальзам для утоления гипертрофированных личных амбиций. Это много большее.
Бывший арестант на глазах у нынешних с победоносным видом попирал и правоохранительную, и судебную, и уголовно-исполнительную системы вместе взятые, демонстративно и презрительно плюя на них.
Охотник и потенциальная добыча на этот раз поменялись местами. Дичь оказалась хитрее и проворнее. Медведь обошел охотника со спины, в душе потешаясь над ним, приблизился вплотную и коварно раздумывает, как с ним поступить. Охотник сам стал добычей и уже не потенциальной, а вполне реальной…
А толпа этих самых нынешних зэков, многие из которых претерпели на своей шкуре правовой, следственный и судебный беспредел, открыто ликовала нежданной возможности присоединиться к этому «медведю», слиться с ним воедино, и любой ценой, даже пожертвовав собственной жизнью, отплатить вчерашним своим оскорбителям и мучителям сторицей. Здесь смешались разные чувства: от банальной низменной жажды мести до высокого желания торжества справедливости. Ведь давно перестало быть секретом, что коррумпированная бездушная система правосудия жестоко карает без разбору и правых, и виноватых. Законное и справедливое следствие и судебное разбирательство стали настолько редкими явлениями, что их можно считать не примерами, не образцами, а исключениями из общей уродливой «нормы», которую иначе как массовым произволом не назвать…
Однако, надо признать, что необыкновенный гость, кроме перечисленного, вселил в обитателей зоны и странное, забытое, но тем не менее светлое чувство, похожее на надежду, отдающее свежестью ветра перемен, отчасти мистическое. Это необъяснимое словами чувство никто и не пытался истолковать, потому, возможно, что в тот вечер объяснению не поддавалось многое.
Состояние общего восторга с примесью легкого шока, ошеломления от увиденного и услышанного, отравляло лишь одно. Можно смело утверждать, что далеко не все в тот вечер задумывались об оборотной стороне этой яркой медали, которую демонстрировали гости во главе с «живой легендой».
Некоторые, может быть, более внимательные или мудрые, наверняка обратили внимание на одну деталь, которая промелькнула в самый разгар выступления.
В толпе прямо перед оратором стоял высокий, крепкий парень-зэк. Он выделялся среди остальных не только ростом, но и явным желанием привлечь к себе внимание выступавшего. Козырек его сдвинутой на затылок, пошитой по местной моде фески кивал в такт речи, словно соглашаясь с каждым словом гостя. При всей серьезности ситуации это было немного комично и напоминало бесплодные попытки вороны с тяжелой добычей в лапах подняться в воздух.
Наконец, ему удалось обратить на себя внимание говорившего. Однако последний, скользнув глазами по этому кивающему обожателю и, задержав на миг взор, вдруг очень нервно отбросил взгляд в сторону, будто увидел то, отчего самому стало страшно неловко…
Когда-то мне приходилось бывать на родине моей мамы – в загадочной местности, богатой на ворожей и ведьмочек, живущих на краю больших болот. Именно там пришлось мне однажды наблюдать подобную торопливую неловкость в человеческом взгляде. Это было очень давно, в доме одной известной провидицы. Едва взглянув на «пациента», с виду не опасно больного, она точно с такой же поспешностью отвела глаза в сторону и протянула чуть торжественно, словно озвучила вердикт свыше: «Не жи-ле-ец».
Предполагаю, биография нашего гостя умиротворенностью не отличалась никогда. Нередко вследствие сильного перманентного стресса человек обретает способность что-то видеть сквозь плотные жалюзи фатума. А что-то ему нашептывает внутренняя чуйка – интуиция, основанная на природной прозорливости и богатом жизненном опыте.
Спустя время такое воспринимается как данность. Как сумма того, что Господь дает при рождении. Но остальное щедро оплачивается страданием.
В какой-то момент пришла в голову неожиданная мысль, которая заставила меня оторопеть: если человек способен видеть чужую предначертанность, то что мешает ему увидеть свою?
Может быть, в этом кроется разгадка устало-мрачной тени на лице нашего гостя?
Тот, кто ставил разрешительную подпись на прошениях о помиловании, естественно, ждал военных успехов, образцового мужества и самопожертвования от заключенных. Таких, что были бы сопоставимы с героизмом советского народа в годы Великой Отечественной…
Задача казалась не из простых. Но даже мой получасовой «мозговой штурм» принес результат: сам собой напрашивался вариант, позволяющий убить даже не двух, а сразу гораздо больше зайцев.
Ко времени описываемых событий колонии собрали большой «урожай»: контингент заключенных в количественном выражении приближался к максимальной вместимости. Однако качество становилось все более сомнительным: наркоманы, мигранты, отказники (те, кто не желал трудиться и подчиняться режиму). Вот и пришло время отделить зерна от плевел. Отборную, прирученную и полезную «субкультуру» оставят, а несортовую и сорную биомассу отправят в Артемовский сакральный огонь – прямиком на праздник чревоугодия с шашлычным изобилием для воронов и червей. Пусть военные боги всех народов дивятся невиданному ранее жертвоприношению! Но выглядеть это будет так, что любые сомнения в доблести павших покажутся кощунственными. А истерзанная плоть, разлученная с мечтой о скорой свободе, станет тем, чем и предполагалось изначально – источником финансовых выгод, основой для умелого пиара и количественным показателем чистки лагерей и тюрем…
В любой кровавой мешанине есть сухой остаток, сублимированная человеческая масса: сплав боевого опыта, физической выносливости, умения выживать, помноженные на фарт – субстанцию необъяснимую, но особенно ценную. Этот сухой остаток и есть требуемый результат неестественного отбора – кровавого кастинга. По опыту военной истории такие кадры будут идти до полной победы. Правда, в чем будет заключаться эта победа, никто из стоявших вечером в лагерном закутке толком не понимал, в том числе и тот, кто возвышался над всеми на бетонном подиуме. Но уверенность, которая от него исходила, вселяла веру, что как бы ни складывалась ситуация, всегда будет найден самый разумный выход.
Деньги, как таковые, вряд ли были для него самоцелью – они служили лишь средством для решения текущих вопросов. То, что можно было разрешить разумным платежом, уже не требовало вмешательства силы. Это была политика мудрого, уверенного в себе человека. Она была проста и понятна. Эта кажущаяся простота была столь привлекательна, что позволяла вербовать сторонников много легче и больше, чем любые ухищрения и интриги. Веяло от этого человека похвальной во все времена осторожностью. Он говорил от имени государства, но в его аккуратной фразеологии скрывался контекст, из которого следовало, что во всем полагаться на государство – удел легкомысленных…
Пришло время собрать воедино все, что было известно об этом человеке из открытых источников, и то, что мы увидели сегодня своими глазами на бетонной платформе в колонии строгого режима.
Напористость нашего гостя, его способность к перевоплощению, умение предугадывать любой подвох задолго до его появления – все это имело абсолютно иную природу, чем у воспитанников советской партийной номенклатуры, да и нынешней тоже.
Пытаясь прибиться к когорте бывших комсомольцев еще на заре восхождения к власти, он остро почувствовал себя чужаком в этой хищной и сплоченной стае, как леопард-одиночка среди шакалов и гиен. Он понимал, что в любой момент они могут наброситься и разорвать его. Задача комсомольского «братства» всегда заключалась в демонстрации верховному владыке своей непримиримости к самобытным лидерам – выскочкам и одиночкам. Да и сам «владыка» с вершин властной вертикали зорко за этим следил.
Но теперь, когда этот пассажир оказался с ними в одной лодке, к тому же давшей течь, ему стало понятно, что эти вчерашние комсомольцы-ленинцы, коли придется, не задумываясь, залатают донные пробоины его собственным, вовремя подвернувшимся телом. Однако, это не приводило его в отчаяние – человек с такой биографией привык держать в рукаве наготове пару-тройку тузов и королей в тех же «рубашках», что и общая колода.
Игрок с богатым жизненным опытом, он понимал, что следует дождаться, когда ставки повысятся, а далее действовать по обстоятельствам. Главное – надо быть готовым уйти в глубокую спасительную тень, когда придет время Ч…
***
Поглощенный своими размышлениями, я не замечал происходящего вокруг, а оно стоило самого пристального внимания.
Наконец я огляделся по сторонам. Барак потерял свою привычную вечернюю монотонность. Никто не играл, как обычно, в нарды или шахматы. Никто не спешил поужинать и лечь спать. Несколько человек сидели и пили чай, задумчиво глядя в окна, густо вымазанные темнотой осенней ночи. За окнами – неизменный, опостылевший пейзаж: причудливо переплетенные ряды колючей проволоки, лучи прожекторов – все это напоминало линию фронта из военных фильмов. Сегодня эта ассоциация имела особое значение, поскольку многие впервые стали понимать смысл известного выражения: «Война у каждого своя».
Те, кто уже успел записаться, теперь блуждали и, выискивая повод, пытались объясниться с любым встречным, словно желая исповедаться на переломном этапе жизни…
Два трупа, восемь доказанных эпизодов разбойных налетов, семьдесят шесть миллионов рублей из инкассаторских сумок, двадцать три года строгого режима, из них два отбытых – сорокалетний Виталик Сукратов не скрывал ликования: в приподнятом настроении, не замечая ничего вокруг, он достал из нагрудного кармана маленькую ламинированную иконку и направился в дальний угол просторного спального помещения, чтобы помолиться. Не включая свет, он притулился возле окна, опираясь одной рукой на подоконник, а другой прижал иконку к груди. Глядя на звездное небо, Виталик беззвучно шептал слова молитвы непослушными от волнения губами. Не было в нем ни страха перед будущим, ни раскаяния о прошлом – он видел только возможность оказаться на свободе и считал, что смертельный риск будет справедливой платой за это. Степень риска его мало заботила. Он опасался только одного – вдруг что-то не сложится, сорвется. Однако предчувствие, которому он так привык доверять, излучало уверенность, что все будет, как надо. Ему казалось, что кто-то неведомый исполнял его тайные заветные желания. «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете…» – губы Виталика сами по себе растянулись в давно забытой улыбке.
Терять осторожность было неразумно, но не позвонить по номеру, который хранил только в памяти, было выше его сил. Этот человек со звездами Героя вернул Виталию протоптанную обстоятельствами последних четырех лет фатальную самонадеянность, лозунг которой: «Риск– благородное дело».
Трубка ожила после второго звонка. Столь знакомое и долгожданное: «Слушаю», – вызвало полную растерянность. С шумом втянув в себя воздух, будто собрался погружаться на глубину, Виталик вдруг осознал, что не знает, что сказать. Неожиданно ощутил, что вспотели ладони, быстро-быстро завибрировало травмированное веко на левом глазу, и через мгновение услышал исполненный болью всхлип. Это ощущение близости растрогало его настолько, что из под того самого, вибрировавшего века отделилась маленькая капля и заскользила по небритой щеке.
На той стороне мобильной связи тоже смахнули непослушную слезу. После долгих ночных диалогов ни с кем прозвучала только одна фраза:
– Я знала еще вчера…
Ответ был еще короче:
– Я скоро…
Понимая, что дальнейший разговор в этот вечер может быть небезопасен, Виталик прекратил его.
Зэки были заранее в устной, но строгой форме предупреждены о неразглашении увиденного и услышанного. Легкомыслие может испортить все дело, и взбудораженные мысли Виталика скоро вернулись в обычное практичное русло.
«Как же здорово подгадали с этой войной! Надо бы разобраться, кто за что там все-таки воюет. Хотя… какая разница?» – прикидывал новоиспеченный «патриот».
Он принялся разбирать приоритеты открывающегося будущего с осторожностью сапера – старался понять работу механизма по ликвидации государством памяти о преступном прошлом гражданина. Виталию понравилась сама идея стирания неведомым гигантским ластиком сорока пяти томов его уголовного дела.
Этот «ластик» не только обнулит его историю как физического лица. Он, главное, сведет на нет интерес некоторых государственных структур к тем шестидесяти миллионам, которые у него не нашли. Виталий осклабился от предвкушения перспектив. В его прежних рискованных начинаниях слабым звеном были хвастливые напарники-подельники. Теперь же, в предстоящем деле, если и может быть слабое звено, то это либо он сам, либо его величество Случай. Последнему, кстати, он доверял больше, чем самому себе.
Нет! Не откликнуться на такое предложение, да еще при таком раскладе! Надо быть полным идиотом… Он просто не имел права отказаться! Отказа ему не простили бы многие и, в первую очередь, он сам – тот человек, который смотрел сейчас на него из оконного отражения на фоне осенних сумерек. Вдоль его широкого лба отчетливо обозначились две глубокие морщины, будто человек на стекле принял на себя весь груз мыслей и проблем Виталия. «Этот никогда не откажется от старых привычек, – думали друг про друга и человек, и отражение. – А там, под пулями, и напарники с самого начала пройдут проверку на профпригодность и умение держать язык за зубами. Глядишь, сгодятся для будущих дел. Еще как сгодятся!»
Морщины на обоих лбах разгладились…
Виталий вдруг вспомнил свое состояние на импровизированном митинге. В какой-то момент его зазнобило от осознания того, что с этого неказистого пьедестала устами неординарного глашатая сама история возвестила о вступлении в эпоху нового времени. И это будет время масштабных потрясений, которые установят новый миропорядок…
Как после всего увиденного и услышанного назвать человека с трибуны? Предтеча? Пожалуй, что так. Точнее не сказать…
Пророчеств, какими бы они ни были: произнесенными вслух или картинно недосказанными, никому не прощают. Тем более тем, кто популярен, кто вознесся к вершинам политической иерархии. От скрипа ворот при въезде до прощальных рукопожатий – все сегодняшнее мероприятие, конечно, было зафиксировано, и в форме подробного отчета направлено куда надо. Но, в первую очередь – куда не надо…
Кто-то открыл входную дверь барака. Прохладный осенний воздух пополз в нагретое человеческим присутствием помещение. Я отвлекся от поглотивших меня раздумий и почувствовал неловкость за свои смелые догадки и умозаключения. Однако, увидев Виталия и других обитателей барака, я понял, что далеко не одинок: наши мысли, уверенность, предположения были в той или иной мере солидарны, а вкупе с короткими обрывками фраз, мечтательными вздохами, осторожными откровениями – переплелись, как звенья одной цепи…
Свежий воздух – лучшее средство от головной боли, и я поспешил во дворик-локалку, чтобы прогуляться и немного развеяться перед сном.
Огороженное колючей проволокой лагерное пространство напоминало подводную лодку, торпедированную зарядом запредельной мощности. Только заряд был иной – эмоциональный. В зоне не было никого, кто остался бы равнодушным.
Над густой волной колючей «егозы» высились гнутые трубы, похожие на голые, худые шеи грифов. На них, словно хищные головы, покоились камеры видеонаблюдения, высокомерно посматривая на нас. Мне пришло в голову, что если б система слежения обладала искусственным интеллектом, она точно б сошла с ума в тот незабываемый вечер, поскольку была бы не в состоянии постичь логику поведения обитателей лагеря. Их передвижения, обычно вперед-назад или по кругу, теперь стали хаотичными, да и все остальное казалось на редкость нетипичным.
Я внимательно посмотрел в темный зрачок камеры. И вдруг он, как бы в ответ, игриво подмигнул мне! Это луч прожектора, беспокойно снующий, коснулся на миг линзы объектива. Я улыбнулся веселому зрачку. Но улыбнулся как-то растерянно – больно много всего произошло в этот вечер, да такого, что еще вчера показалось бы категорически невозможным.
Наш сегодняшний гость, орудуя своим неприкрытым цинизмом, словно хирург скальпелем, умело вскрыл гнойный нарыв, под которым вместо национальной идеи оказалась полуразложившаяся коммунистическая пропаганда, перемешанная с демагогией новомодных идеологических исканий. На все это он указал с присущим ему артистизмом, перелицевав при этом идеологию государства под понятия зоны, то есть на потребу самым бесправным из сограждан. История не знала подобного со времен Спартака. Поистине, Москва – третий Рим…
Неожиданно какой-то непривычный звук привлек внимание арестантов. Их взоры устремились за пределы лагерного ограждения с паутиной колючей проволоки, в черную звездную пустоту. Вдруг парочка звезд начала разноцветно помигивать. Теперь уже стал отчетливо слышен натужный рев турбины. Он нарастал по мере приближения вертолета, а потом вдруг растворился в воздушном эфире, подобно чернильному пятну в безбрежном океане. Остался только шум хлопающих лопастей, который медленно затухал вместе с мигающими проблесковыми маячками по мере отдаления машины от лагеря.
Стало даже немного грустно. При осознании всей серьезности происходящего казалось, что закончилось первое действие спектакля, сценарий которого здорово заинтриговал всех зрителей. А после антракта обязательно последует продолжение. Сколько продлится антракт, и что будет во втором и третьем действиях, не знал никто…
Глядя вслед улетавшему вертолету, я испытывал ничем не подкрепленное чувство уверенности, что там, в дрожащем чреве винтокрылой машины, конечно же, нет того, кто так взбудоражил сегодня умы и души еще одной тысячи лагерников.
***
…Тем временем скромная иномарка, которая никак не могла соответствовать статусу миллиардера, двигалась в направлении, известном ограниченному кругу лиц.
На переднем сидении рядом с водителем сидел знакомый нам парень в полурасстегнутой куртке, стоявший во время сегодняшнего «митинга» в тени рекламного баннера. Его глаза из-под низко надвинутой черной вязаной шапочки зорко прочесывали потоки автомобилей, снующих в обоих направлениях. Кроме него, два дежурных оператора мониторили информацию с двух камер видеонаблюдения, установленных спереди и сзади иномарки, на предмет сомнительных совпадений и фальшивых номерных знаков. Работы службе безопасности к ночи прибавилось. Там, на зоне, за колючей проволокой, в толпе из грабителей, убийц и наркоманов было куда спокойнее…
На заднем сидении, сняв дежурную ветровку с героическими регалиями, полудремал усталый человек, укрывшись видавшей виды теплой курткой и поеживаясь, будто от прохлады, хотя в салоне машины было тепло.
Из динамиков негромко звучала музыка «Дискотеки 80-х». Отдыхавший на заднем сидении прислушивался к завораживающему скрытой энергией голосу Преши Уилсон «One way ticket» – «Билет в одну сторону» и вдруг впервые за этот вечер улыбнулся.
Он знал, что делает, и знал «что делать»…
2023-2024