Выпуск №25
Автор: Елизавета Маркашова
***
Пух залетает в окно и остаётся ребёнком моего дома.
Всяким ребёнком, тобой и твоим братом,
самым светлым лицом.
Всё когда-нибудь начинается снова
И здесь (как светало) – опять началось:
Зимы белизна,
Бога детское покрывало.
Кто сказал бы, зачем движим день
и дыханием водит..
Говорили – для слов,
А метели без слов, но летят,
мир покачивая в колыбели.
Ты печалился много (и верил всерьез):
«Если были бы люди, как роща берёз –
Белоствольны и бéлы,
не умели ответить,
Если б жили жар-птицы на свете».
Как у рыбы болел плавничок –
в тебе болит лето.
Я гляжу:
Ты мой друг, и мой брат,
мягкий пух и цветущая крона,
словно родом от нежных жизни начáл.
Я пишу для тебя своё
обещание-слово:
И война имеет судьбу цветка,
И ты ещё очень мал
***
У этого дома не было печали своей –
моя была
Бог знает, для чего все мы жили,
Разгребали сугробы с утра –
старого снега труд,
белый стих
или пёс
Я в цветке первым видела стебель
Я считаю, что это важно,
и не знаю других языков,
кроме живородящей печали
В каждой новорождённой пчёлке
распределяется мой уход
(потому цветы молчаливы)
Ты, вспомни:
твой ребёнок был смел, и заплакал
лишь после рожденья
Но кто-то заплакал о нём
ещё до
За века, за версту – их уже не отыщешь
(цветы: «все пропали»)
Печаль была раньше – словесности, медных орудий,
Творила задолго до стен
***
Когда всё закончится (и Малое, и Большое)
будут ли динозавры в раю?
Наверное, нет
Ведь они жили до Адама и Евы
и не было за их толстой шкурой
ни греха, ни благодати
Только прочные тяжелые морды,
ложившиеся друг на друга
до всякой придуманной нами любви
Моё слово не такое прочное, не особо тяжелое
Влюбленные палеонтологи
не раскопают его сохранным через столетия
(его не пронесёт с собой даже мой близкий друг)
Но я вижу: моя скрипучая пыль
осядет на надкостницы
огромного динозавра
Левое плечо, правое –
и вот
Он ожил
***
Да да
Вот бы мне так сказать
Что-то сказать так хочу
О яблонях, да, о яблонях
С чего-то же всё должно начинаться
У меня всё началось
С большой яблони в сердце
И маленького горя в нём же
Да, маленького горя
Я ведь хочу сказать, что
Собственно то, что
Когда с яблони облетают цветы –
Это ещё ничего
Они не навсегда, они вернутся
Зацветут, загорят, заходят
(я это сама видела, видела
среди влюблённых людей и животных)
Всё изменится
Другое чувство обрушится
Когда у большой яблони
У большой красивой яблони
Надломится, иссушится ствол
(зачем он это сделал)
Бедная моя яблоня
Моё горе перестало быть маленьким
И цветы больше не вернутся
Окончательно и без шуток
И теперь мне важно сказать
Точно точно, вот
Я говорю, что
Я помню тебя,
Яблоня моего заикания
***
Мой дом, который построил не я,
Распылился по ветру
Ушел в землю
В моих руках не задержится пташка
Ни живая, ни мёртвая
(пой, пой вместе с нами)
У ограды мне нравилось наблюдать
Как женщины наклоняются к
Детям, цветам, колготкам
Мне нравилось, мне многое нравилось
И был я собранным
Как солдат, как букет
Не знал, зачем глупый старик
День за днем отпускает всю
Пойманную рыбу
А теперь
Я опустил ладони в воду
И гоню всех этих рыб
(отсюда)
Может, они найдут
Дорогу к своему рыбьему счастью
***
вот бы в моей жизни возникло чувство –
такое же,
которое появилось у выпрыгнувшего из травы кузнечика,
когда он впервые открыл свои крылья
и пролетел над межтравным миром,
над своими зелеными суетящимися друзьями,
и понял, что он – твердая птица,
невиданная, шершавая птица-ящерица
с того момента мой необъятный соловей
(теперь я буду звать его – Необъятный)
увидел птицами всех окружающих его насекомых:
стрекоз, бабочек – было просто
муравьи, черви – дались посложнее
и в этом сочиненном им птичьем раю
он увидел свою способность
к стихосложению
с тех пор мой хитиновый друг
больше всерьёз ничего не делал,
не ел и никого особенно не любил
только складывал свои
кузнечно-соловьиные трели,
истончаясь от усилия
всегда возможно – напрасного
пока не исчез
теперь, узнав эту историю,
ложась в траву любого поля,
я слышу, как разлетающиеся соловьи
слагают мне мои стрекочащие строки,
и становлюсь
энтомологически Необъятной
***
Я в липу вхожу, как в сад
И здесь
Я нахожу всех –
Наша несократимая одинокость закончилась
Мы больше не будем бояться
Маленьких голосков друг друга
И огромные альбатросы
Помнят своими широкими крыльями не небо,
а нас
И липа, липа
Она не помнит, как была семечком
(как она была в земле)
И я не помню, как была
Липой, семечком,
Умершим в земле
Мы все здесь знаем только одно:
Какой-то неназванный сын (их много по миру)
Не забыл своего отца –
Он просто долго его вспоминал
***
Внутри меня чувство,
Что ничто полностью не исчезает:
Листья выходят из коры, несут её в себе,
Падают в землю – в земле сохраняется всё.
Мои уставшие детские сосны –
Огромные, когда мне было шесть,
Огромные, когда мне будет шестьдесят –
Тянутся к небу, по какой-то ненужной привычке.
Ненужной никому, кроме далеких птиц,
Которые сонно летают над нами.
Летят и кружат,
И не хотят знать, каково это –
лишиться лета.
***
Тёплый белый шар движется
Слишком большой, чтобы края его были ясны
Он продолжается в предметах, растениях и животных
Всё затрагивая своим существом
Я засыпала под тяжелым пуховым одеялом
Под многими лебедями и гусынями
Когда обнаружила его увесистое тепло рядом
И через пальцы
Он речкой проник во всё моё тело
Сквозь сон я чувствую
Тепло молока –
Когда-то в нем кружился мёд, замешанный матерью
Он снова перед моими глазами
Перетекает в цветы и деревья
Среди которых пушистые овцы
Щиплют друг друга за уши
И ничейные дети лежат на кудрявой шерсти
Согретые их теплом