Выпуск №25

Автор: Никита Егоров

 

«Утром второго сентября 1975 года военный пенсионер Такаси Фурумото открыл дверь сарая, в котором был искусно спрятан Mitsubishi A6M Zero, вывел его на заброшенную аэроплощадку, завёл и направил на воздушную базу войск США Йокота. Зенитный огонь Сил Самообороны Японии накрыл самолёт до трагического столкновения. Развалившись на части, машина рухнула в промзону префектуры Тама. Обугленные останки водителя судна были захоронены.

В ходе расследования полиция выяснила, что Такаси Фурумото принадлежал к подразделению, которое атаковало американскую морскую базу в Пёрл Харбор. Сам Такаси не принимал участия в том бою. Детектив предполагает, что движимый чувством долга пенсионер не мог переварить унижения родной страны, и решился на такой отчаянный шаг в тридцатую годовщину подписания позорного мира».

Да нет же, не то. Лабуда получается. Я хотел написать рассказ на конкурс. Тему выбрал — Последний Полёт. Тема свободная, широкая, как парижская мостовая, подогнать можно что угодно. Подходит.

Всё должно быть складно — каждый день пенсионер приходит на аэродром с потрескавшимся асфальтом и рвёт крючковатыми, в пятнах, руками траву. Мальчик запускает воздушный змей. Они знакомятся. Встречаются каждые выходные. Старик просит добыть белую краску. Наивный воробушек приносит, пенсионер ведёт сорванца в дом и показывает старый самолёт. Они чистят его, мальчик чихает от накопившейся в сарае пыли. Старик смеётся и зовёт пить чай. Засидевшийся в гостях спрашивает про самолёт. Такаси отвечает, что белая птица скоро полетит в последнее путешествие. Всё должно закончиться на возвышенном, прекрасном, как вид на Фудзи весной, моменте — неторопливый взлёт в воздух, в иллюминаторе мельком трепещет бумажный дракон с красной гривой и теряется в глубине. Кабина качается, как воблер. Ветеран поправляет сползающий серый хатимаки и ведёт самолёт в префектуру Тама. Следует газетный отрывок.

Я хотел написать рассказ в дань уважения Мисиме. Это должен быть новый «Патриотизм», но ничего не получилось. Я думаю, дело в том, что этого не было. Мисима не любит такого. Он брал сюжеты из жизни. «Исповедь Маски» автобиография. «Золотой Храм» — додумывание мотива монаха, сжёгшего храм Кинкакудзи. Я свою историю выдумал.

Был искус чуть дописать реальность. Икуя Хатакэяма застрелил восьмерых соседей в городке Аки, но я не придумал, что добавить, как усилить историю.

Я представлял анафоры, параллелизмы, аллитерации, ассонансы. Рассказ в голове виделся лёгким, ритмичным, красивым, как сорвавшийся с любимой платок на весеннем ветру — ты подхватил его, и обёрнутой в розовый шифон ладонью погладил её по щеке.

Получалось уродливо.

Закрыв гугл-документ, сидел вязкий, как битум. Ещё две минуты сожалений, и открыт эксель. Я вносил расходы за эту неделю.

Ненавижу быть нищим, презираю непорядок в делах. Каждую субботу после смены сажусь заполнять таблицу с расходами, затем печатаю и обвожу красным только мне понятные клетки — то, что можно в следующий раз сократить, не тратить лишнего.

Дата — Приход — Сумма — Назначение — Убыток

Кто-то назовёт это аутизмом (возможно, так и есть — в невинном возрасте начальной школы я чертил на ватмане схему идеального города, средневекового, конечно). Я назову это ответственностью.

В пространстве таблиц я ориентировался лучше, чем в прозе и вине — не зря работал аналитиком.

Нынешняя вкладка велась с 2023 года. А начал я с 2019.
Такой же документ вёл мой отец.

Он больший профессионал чем я. У него есть целая папка с расходами. На каждого члена семьи.

Там есть всё — распечатки эксель-таблиц, чеки, покупные справки, абонемент в бассейн (мне было тогда семь лет). Можно списать это на психическое заболевание (он ведёт документ до сих пор), но есть более острая причина.

У папы были проблемы с работой, он три месяца не платил алименты.

Моя мама назвала его нищим.

Всякий раз я ругался с ним, и он бежал за папочкой. Тыкал ей в лицо. Красная, опухшая от забот голова, редкие волосы свалены в плотный, грубый жгут: редкий клин посередине и пустые бока.

Про себя я называл эту причёску свинья. Карамзин и Соловьёв пишут — так в Древней Руси именовали атакующий клин тевтонских рыцарей.

Два раза я начинал монолог, первый слог шёл бодро, второй глухо. Я перекрикивал, буря слов ускорялась, обвинения лились из водомёта. Я отрубал попытку заговорить как моряк мачту при шторме.

Кормчий держится за штурвал пальцами добела, а я цепляюсь за своё терпение и медлительную, почти молитвенную сосредоточенность на пылинке под ногами.

Собравшись с духом (отец тоже), я говорю:

Папа! Ты травмированный маленький мальчик, который вырос в небогатой семье и своих родителей толком не видел. Ты не знал их, не жил с ними, денег они тебе не давали. Ты жил в одной комнате с тёткой, сестрой и бабушкой, которую ты очень любил! Тебе давали советы, но ничего кроме этого.
Папа — ты сам мне рассказывал как твой отец привёл тебя в гости к своему отцу, а тот с тобой даже не поздоровался. И ты удивлялся, что твой дед: уважаемый профессор, почётный физик, обладатель сталинки, ветеран труда — за всю жизнь скопил девяносто тысяч советских рублей, но не сделал ни одного подарка тебе. Ни разу.

Папа. Я знаю, ты недополучил признания, уважения и любви от своих родителей и общества. Поэтому желаешь заслужить любовь близких расходами. Я люблю и без этого. 

Каждое напоминание о твоём благородстве это лишние пять килограмм веса к веригам, ещё одна долговая расписка в любви.

Я выбежал из квартиры, через пять минут раздался звонок.

— Сын, возвращайся, время обеда.

Отец ведёт папку из слабости, страха быть нелюбимым, непонятым. Он контролирует чувства близких плёткой-семихвосткой, на концах которой — монеты номиналом в миллионы.

Я веду из силы, из контроля. Я контролирую жизнь, не хочу впасть в бедность. Я другой.

Было противно, вспомнил ещё отрывок.

Я сидел за лакированным деревянным столом с острыми углами (однажды ударился головой о такой; мама положила меня на кровать и мазала рану зеленкой, я уткнулся в тяжелое покрывало с цветущим узором и шипел как котёнок). Мама сидела на другом конце, у окна, и смотрела вверх. Рядом стоял отец и смотрел вниз. Оба кричали.

Они уже развелись. Отец поступил благородно: съехал из своей квартиры, оставил её сыну и бывшей жене, сам же, как рак-отшельник, регулярно менял жильё.

Отец начинал неостановимый монолог, вклиниться в который более хаотичной вокально маме было невозможно: мы живем в его квартире, и будь его воля, его желание, он нас вышибет.

Неприятный комок тепла сковал нутро у рукоятки грудины. Хороший поступок истоптан в грязи тем же человеком, который его совершил. Достал утопающего за волосы и по макушку погрузил обратно в зернистую, с комками земли, трясину.

Папа нас не выгнал, но я жил по маминой прописке два года, когда посещал садик.

Он был далеко, меня забирала к себе бабушка. Мать училась на вечернем с шести до девяти, а я в то же время ел макароны с сахаром. Мерзость, а тогда вкушал с удовольствием.

Вспомнил и то, как я оттуда съезжал.

Пришла пора учиться в школе, и за мной приехала мама. Я уже отвык от неё. Главной женщиной для меня была бабушка. Она не хотела меня отдавать.

Две женщины скандалили на кухне. Нутро её обёрнуто в грязно-бежевые бумажные обои. Над столом висит репродукция «Итальянского полдня». У Брюллова ещё есть «Всадница». Все отмечали сходство мамы и маленькой девочки.

Моя милая мамочка пробила моей бабушке голову каблуком сапога. Моя дорогая бабушка прожгла моей мамочке руку феном. Опухшая, уставшая как от пахоты, красная (я помню эти капилляры до сих пор) мама больше не была похожа на маленькую девочку с картины. У той была аккуратная причёска, у неё — бурелом в тайге. Они валялись на кухне, вцепившись друг другу в руки, перекидывая соперницу черед бедро, как в панкратионе. В отчаянии я кидал обувь в люстру. Одна кричала, чтобы я кидал в бабушку, вторая — в маму. Я кидал в обеих. С тех пор я ненавижу женский крик.

Папа тоже не любит, когда женщина кричит. Ругань и угрозы могут изливаться нефтяным столбом, но стоит слабому полу, плохому полу, нижнему полу поднять голос, следует насмешливое «Ты пьяная? ». Он никогда не верит в справедливость женского крика.

Мы разные. Он дёргает головой при визжащей фальшивой ноте из рук скрипачки, потому что она скрипачка. Я женское сопрано не выношу от воспоминаний.

Продолжать таблицу было невозможно. Я прилёг на кровать, но вместо того, чтобы усыпить сознание ютубом, решил содрать заусенец — я залез в фото.

Первая сильная любовь. Мы пили вино на зеленом бордюре, я испачкал штаны песочного цвета краской. Читали «Флейту-позвоночник» и смеялись. Она предложила поцеловаться.

Через месяц я достал её своей любовью, она меня игнорировала. Я смог её подкараулить в метро и спросить, в чем дело.

Однажды я видел, как замачивали кухонный ковёр на даче. Его сложили в голубую пластиковую ванночку и залили доверху водой. Когда её выплёскивали, она была чёрная.

Она посмотрела на меня — меня будто окатили этой самой водой. Я стыдливо ушел со станции, и домой шёл пешком. Стоя на мосту над промзоной, беззвучно плакал и думал, не спрыгнуть ли.

С другой я встречался месяц. При девушке. Которую очень любил.

Любил.

А всё равно встречался месяц с другой.

С ней мы гуляли, я рассказывал ей про свои планы, она — про Испанию, куда поступила, и скоро поедет учиться. Я пригласил её на выставку — после выхода легли на деревянные шезлонги Музеона с видом на бюсты советских вождей. Закрыв глаза, мы поцеловались.

Она поставила фотографию со мной на аватарку. Тогда я с ней расстался, перестав отвечать на сообщения. Герой-любовник испугался, что ехидный алгоритм ВК подсунет новую подругу с новой аватаркой моей основной девушке, которую я, несомненно, любил.

А это фотографии подруги моей бывшей. С ней я пытался затеять флирт, чтобы, как пел Вертинский, «застраховать простое самолюбие мужчины», после разрыва отношений. Затеял. Удался. Удовольствия не получил. Только рассорился окончательно и с бывшей (на удивление, как правило я очень хорошо и благостно расстаюсь с девушками; все они говорят обо мне только хорошее), и с подругой.

Девушка, с которой я целовался в поезде. При виде неё слова засыхали в горле. Гортань будто покрылась мёдом с толстой коркой наверху. Язык не шевелился. Больше я так никого не любил. Вместе с ней засохло моё сердце.

Ещё одна девушка, с ней тоже, конечно, расстались. Через три месяца она нашла себе другого. Мне трижды всё равно, я её особо и не любил. Но немного обидно.

И фотографии летят ещё, и ещё.

Стихов я никогда не сочинял. Не получалось. Хотелось выразить что-то отточенное, чистое, без воды. Я открыл блокнот и записал:

Прожил жизнь свою глупо я, глупо,

Суматошно, как стрекоза весной.

И любить не умел, и срывался на вас.

На своей любви экономил. 

Жаба за горло брала когда тратил лишнее. 

Бедность, что с неё взять?

Нету морали у нищего.

Ты прости меня, Таня, 

Прости меня, Злата,

Полина, Кристина и Аня.

Хоть нельзя простить. 

Да забудьте всё зло, 

Будто не был я вовек.

 

Не любил я вас, не умел.

Не учили.

 

Подумав немного, я стёр запись.

Раздались шаги.

В комнату вошла моя новая жертва.

— Милый, ты сделал свои дела? Ты обещал со мной в ТЦ сходить.

— Да, конечно. Я почти закончил, — соврал я, приподнявшись. Телефон я держал у живота экраном вниз.

— Знаю я тебя, опять врёшь, — хихикнула она и потянулась к ключице.

— Ты же знаешь, я не люблю щекотку, — сказал я.

— Я знаю! — куколка вскочила мне на бёдра. Коготки её трепетали по поперечным мышцам живота. Даже сквозь свитер я заёрзал, пытаясь подняться. Руки её я обхватил своими, и в этом была моя ошибка.

Я не успел заблокировать телефон, и в ходе борьбы тот рухнул на пол. На экране горела бывшая.

— Это кто?

— Я сейчас всё объясню…

Отпираться было бессмысленно, и я сказал всё как есть. Я знал, что будет дальше, но не думал, что произойдёт былое из детства. Разгорающийся костёр я превратил в пожар:

— Ты пьяная, что ли? Что ты орёшь?

Со зловещим присвистом я плюнул ей в лицо и влепил пощёчину.

Она ошарашено на меня посмотрела. Никогда не видел таких больших глаз. Больше я её в своей жизни не видел.

Пока она собиралась в прихожей и угрожала милицией, в груди дрожало чувство закрыть ей рот любым способом. Даже если придется кинуть в неё обувью. Не могу. Не перевариваю женский крик.

Опять благие намерения привели меня к расставанию. Я всего лишь бережно собирал память о бывших. О своих недолеченных травмах. Как же не вовремя она вошла!

Она угрожала меня везде заблокировать. Я полез в соцсети сохранять её фотографии. Люблю сохранять неудачи.

Мне всегда представлялось, что положительных исхода для моей женщины после расставания три:

1) вернуться ко мне в слезах и обещаниях никогда не больше расставаться;

2) умереть от тоски;

3) уйти в монастырь;

Жизнь моя напоминала мне компьютерную игру с огромным количеством концовок. И теперь ты понимаешь, что один из возможных финалов теперь навсегда заблокирован. Сколько теперь всего не узнаешь в этой ветке. Концовка закрыта. И теперь уже никогда не узнаешь, что потерял. Сколько радостей или горя.

Друг успокаивал, говоря — вся жизнь такая, каждую секунду происходит что-то, что меняет направление в сторону от тысяч других вариантов. Нет смысла жалеть.

И всё равно жалко.

Стыдно, когда веду себя как свинья. Изменить ничего не могу, а жалею, что не получилось. И противно от мысли, что всё это в прошлом, и девушка будет с другим.

Как они только посмели? Что же тогда стоят их чувства?

Я смотрел интервью со вдовой ликвидатора. Она была замужем. Каково её герою с небес взирать, как она стонет под другим? Что тогда стоят слова о любви?

Стоило им ко мне подойти, попроситься под моё крыло снова, я бы с радостью. Хочется, чтобы все бывшие вечно принадлежали одному только мне.

—————————————————

 

Через много лет, когда у меня появились жена и дети, я опять спорил с малолетним подонком. Переводя дыхание, я активно вдыхал носом воздух. Ноздри распушились. Левый глаз прищурился, за впадиной на щеке вверх полез угол рта — оскал wifebeatera.

— Пойдём со мной! По-взрослому хочешь, так отвечай за свои слова! Пойдём!

Колёсико выдвижного ящика царапнуло по дорожке: заветная папка потрясалась перед носом.

— Давай, смотри.

Озадаченный взгляд.

— Пап. Это 2005 год. Чьё это?

Рот раскрылся. Глубокий вдох перед погружением.

Так и есть. Сентябрь 2005 года.

— Ты с детства что ли расходы ведёшь?

Это папка папки.

Пробегаю глазами содержимое ящика. Достаю свою и сравниваю.

Они одинаковые, даже линии маркера те же.

Грудь болит как после удара. Будто кто-то треснул молотком по кремню. Под рёбрами фейерверк — маленькие белые искорки. Во рту горечь.

Папка.