Выпуск №25
Автор: Татьяна Корсунская
«Самый страшный гнев, гнев бессилия»
Михаил Афанасьевич Булгаков
В фойе управления стадионом «Металлург» холодно и сыро. Она сидит у двери, кутается в старое финское пальто, которое купила лет десять назад, Пальто теплое, с уже не раз подшитыми дырочками в швах и карманах. Сотоварищи по рынку частенько подкалывали её: «Мы же знаем, Вера, сколько ты зарабатываешь. Ты что не можешь новое приличное пальто купить?»
– Отдам долги и куплю, — отвечала она тихо.
Про долги, долги мужа слышали многие.
– Женщина, а что это вы сюда третий день, как на работу, ходите? У вас что-то произошло? — неожиданно спросил Веру незнакомец, присевший рядом. Огромный мужик в спецназовской робе был первым, кто заговорил с ней в тот день.
– Да, вот так, третий день жду нового директора рынка, ты не знаешь, как его найти?
– А что случилось?
– Да, вот, нужно поговорить, разобраться. Кинули меня, похоже, с местами.
– Как так? Я — человек новый, расскажите толком.
– Да, вижу, что ты новенький, наверно, в охране работаешь?
– Почти угадали.
– Да, могу рассказать. Я тут, как Горький, все университеты прошла. Надо сначала рассказать, раз ты — новичок. Раньше как было: когда на стадионе рынок открыли, места перепродавались майором милиции через всяких шавок на побегушках. Толчок у нас сейчас крутой, говорят, «Металлург» — самый крутой в стране. Цены на место доходят до пяти тысяч баксов за квартал. А год тому назад придумали, как эту спекуляцию местами легализировать и стали проводить «благотворительные аукционы». Каждый квартал — тягомотина. Сидишь, блин, на этом представлении, дрожишь, чтоб твоё место, уже привычное, оборудованное, никто не перекупил. Платишь на аукционе взнос «спонсорский», а в кассе уже выкупаешь официальный абонемент на квартал. Понял? Раньше я тут квартальные абонементы на теннис покупала, а теперь вот на выживание… В последнее воскресенье на аукционе во Дворце Ильича выкупила свои три места для себя и двух реализаторов. За третье место на Ленинском спуске заплатила две с половиной тысячи долларов положенный «добрыми дядями благотворительный» взнос. А в понедельник пришла сюда, в управу, абонементы выкупать, выстояла два часа в очереди в кассу. И эта фифочка-кассирша зеньки свои раззявила: «Ничего не знаю. Ваше место на Ленинском спуске продано. Ждите нового директора рынка, только он распоряжается резервными местами». Где ты такое видел? Прикинь, такие деньги заплатила, а они тебе ни «извините», ни «сейчас уладим». Вот и хожу сюда третий день без толку: «ждите» или «приходите завтра». Знали бы, эти сволочи, как эти деньги-то даются. Это попробуй-ка две с половиной тысячи зелени заработай, чтобы потом их дяде какому-то на новые выборы подарить. Я два года живу в поездах, детей не вижу. Три дня на «Металлурге», четыре в поезде. Слушай, а что? Может ты, случайно, знаешь, как этого нового директора найти, или подскажи, дорогой, какой он из себя? Люди говорят, что рынок новая мафия перекупила. «Новая», «старая», мне работать надо. У меня дети да долги мужа. Ещё только половину вернула. Да, вот такая беда, реализаторы мои, девчонки-то хорошие, я ведь для двоих это место закупала. Теперь остаются без работы, что им сказать? Вот у меня одно сутками в голове — долги, долги мужа отдавать надо! А тут такое…Как думаешь, пропали мои денежки?
Вера говорит сбивчиво, повторяет снова и снова что-то про долги, про детей, про деньги и вдруг останавливается. Незнакомец внимательно смотрит на неё. «Странный какой-то. Да какая разница, выслушал и ладно. Он ведь наверняка простой охранник. И лицо приятное, доброе даже. Мне бы до начальства достучаться, но где его найдёшь. Новая мафия, старая, лишь бы место достать, деньги уже не вернёшь», — думает она. Мужик как-то ёрзает на стуле и произносит:
– Женщина, вы не нервничайте. Я начальника знаю. Приходите завтра к 10 утра. Я вам помогу с ним связаться. Лады?
Он встаёт и быстро уходит. Громкий хлопок откидного сидения фанерного стула разбуженным эхом разносится по вестибюлю управы и занозой впивается в голову. Откуда этот звук? Ах, да! Такие же неуютные, казённые стулья, соединённые между собой в тройки, с громко хлопающими сиденьями были во Дворце Культуры имени Ильича, куда она неуклюжей второклассницей бегала на занятия хора по воскресеньям.
Пыхтя и потея, поднималась Верочка под самую крышу дворца, где находился небольшой концертный зал музыкальной школы. Похожая на мультяшную Фрекенбок, важная завуч музыкальной школы и по совместительству руководительница хора проверяла все ли пришли:
– Второе сопрано: Полякова Вера, — произносила она сильным и низким голосом.
Раздавался хлопок фанерного сидения.
– Я, — выкрикивала девочка и с повторным хлопком опускалась вниз.
Когда перекличка заканчивалась, стулья умолкали, и начиналось пение. Сначала — разогрев связок, упражнения для дыхания, а на закуску — песни: «Ленин — всегда живой! Ленин — всегда с тобой!» И дальше уже крещендо: «В горе, в надежде и в радости!» Руководительница хора сосредоточенно артикулировала каждый звук. При этом её очки с толстыми линзами сползали на самый кончик носа, она краснела, её бюст плавно поднимался и опускался. А Верочка всё никак не могла понять, как он, такой огромный, вообще держится и двигается в такт музыке. «Среди долины ров-ны-я», — звонкими голосами разливалось трёхголосное пение.
– Не забываем о цепном дыхании, здесь правая сторона первого сопрано дышит, теперь — левая, тихонько, слегка набираем воздух и выдыхаем медленно, терпим-терпим, тянем —тянем… чтобы мелодия гладенько и чистенько лилась.
Ах, как Верочка любила петь, и как быстро пробегало время репетиции! После хора она заходила в библиотеку, а там — новые книжки и обязательный разговор с доброй библиотекаршей. Книжки прочитывались вечером того же дня и оставались лежать в папке с нотами до воскресенья. Как давно это было, в какой-то другой, ясной и предсказуемой жизни.
Следующий день выдался ясным. Кроткое декабрьское солнце раззадорилось и отражалось радужными бликами в обледеневших лужах. Вера преодолела крутой подъем к зданию управы, где уже припарковалась дюжина дорогущих иномарок. Владельцы этих сокровищ стояли рядом, разговаривали. Среди них и новый Верин знакомый в спецназовской робе. «Телохранитель, наверное, какого-нибудь начальника или мафиози, — подумала она. — Вот бы узнать, кто же из них директор рынка и к нему прорваться. Что же они там стоят так долго? Холодно ведь. Наверно, тоже хозяина нового ждут». Солнце слепило глаза, и Вера не могла разглядеть лица собравшихся людей. Но всё-таки она заметила, что вчерашний незнакомец стоит в центре этой группы, и порыв ветра донёс его слова: «Что это за бардак такой. Люди пашут, чтоб вам бабло упало, а вы же над ними издеваетесь. Совсем зажрались».
«Так вот с кем я вчера лялякала. Это он и есть новый хозяин. Вот это да! Неужели такое возможно? Вот у меня какой заступник…» — недоумевала Вера. Она присела на бордюр. Позади — зрительские трибуны и лестницы вниз к футбольному полю. А перед ней — здание управы с высокой башенкой и кабиной спортивного комментатора. «Где-то там за этими окнами — кабинет директора. Новый хозяин сможет смотреть сверху на свои владения. Там ведь весь город, как на ладони: и Днепр, и Левобережье. Здесь, на поле будут проходить тренировки. Воскресный рынок будет копошиться вокруг яркой лентой… Даже имени не узнала. Как отблагодарить?» Спустя несколько минут к Вере подошёл юркий неприятный тип и небрежно протянул ей «потерянный» абонемент…
Самым светлым днём для Веры был понедельник, когда она могла, расслабившись в купе поезда «Симферополь – Варшава», читать какой-нибудь безобидный детектив Хмелевской или любовный роман с невероятно счастливым концом. А ночью включалась реальность: пограничники, таможня, сначала украинская, затем польская. На рассвете польский рынок, кишащий ворами и аферистами, вечером — загрузка товаров в поезд. До границы нужно было успеть распаковать весь товар и спрятать его за обшивкой вагона. Иногда собирались втроём или вчетвером и затаривали одно купе полностью. Дверь закрывали и давали взятку таможенникам. В среду в поезде надо было заново весь товар пересортировать. Возвращалась по четвергам, бегом, бегом всё закупленное пересчитать, по местам для всех точек разложить, накладные приготовить. В пятницу в 5 утра выезжали вдвоём с мужем на «Металлург». Три дня отрабатывала, разрываясь между покупателями, проверкой реализаторов и наглыми сборщиками налогов из финансовых и бог знает каких органов. В воскресенье после рынка успевала заехать домой, а вечером — опять в поезд.
Самое удивительное, что Вере нравилась её работа — продавать мужские рубашки и галстуки. Да, именно здесь она поняла, что прошлая инженерная история была чужой. Ей нравилось общаться с покупателями, организовывать рабочие места, выискивать новые модели рубашек. Вера помнила все 500 расцветок своих галстуков и легко могла предложить самый подходящий к костюму и выбранной покупателем рубашке. Время было такое, что на рынок состоятельные граждане приходили каждые выходные. Прогуляться, что-то присмотреть, прицениться, так, между делом, новую рубашечку прикупить, да, вот и галстук симпатичный тоже в придачу. И были вечера, когда собирали выручку, расплачивались с девчонками-реализаторами, а потом до полуночи комплектовали товар на следующий день для каждого рабочего места, чтобы и размеры все были, и ассортимент.
И были утренние пробуждения, солнечные переходы из тьмы прошлого ужаса. Она на чердаке многоэтажного дома. Вокруг пыль, въевшаяся ржавчина труб, кошачьи какашки, занавеси паутины. В руках винтовка с оптическим прицелом. Вера ждёт, когда в окне дома напротив появится тот, кто подставил её мужа. Он был другом, оказался —режиссером. Режиссером большого кидка. Вера видела его глаза — ясные, светлые глаза, которые излучали наивную простоту и собачью преданность. Да, он был прекрасным актёром. Ну, давай выходи, давай же. Ты ответишь за всё: за спрятанных от бандитов в подвале детей, за украденные деньги и подделанные тобой документы, за мои поездки на разборки с оружием в Москву, Калугу, Воронеж, где ты предусмотрительно отрежиссировал действия принимающей стороны. Ты ответишь за болезнь отца и проклятия обанкротившихся друзей. Ты ответишь за эти бесконечные звонки от бандитов, которых натравил на мужа, потерявшего всякий контроль над твоими махинациями. И она нажимает на курок… Открывает глаза. Вся горит. «Слава Богу, всё хорошо… Не убила сегодня…Доченька, лялечка моя, ненаглядная, просыпайся. Ой, какие глазки у нас сегодня, вишенки, а не глазки, ну-ка, умываться, одеваться. Эй, сынок! Я тебе новую книгу о викингах вчера купила…»
«Кто не выпьет капучино, день закончит без почина», «Ва-реники, пирожки, вареники», «Пельмени, борщ, блины» — разносятся по стадиону многоголосые переклички. А народ прибывает, проходят неторопливым потоком, рассматривая прилавки. Приближаются новогодние праздники.
– Ой, Вера, а что у тебя новенького? Ух ты, какая красота! Мы всегда только к тебе бегаем, у тебя же каждую неделю всё новое, красивое. Ты приходи к нам в управу погреться, — обращается к ней какая-то уже примелькавшаяся женщина.
– А вы из управы? Случайно не знаете, кто там сейчас шеф, как выглядит? — осторожно спрашивает Вера.
– Так я же из бухгалтерии. Не помнишь меня? Скидочку сделаешь? А шеф у нас новый — красавец Станислав, Стас. Такой хороший хлопец, богатырь. Он сейчас у нас чай пьёт, заходи.
Вера хватает с прилавка самую красивую рубашку — белую, батистовую, с воротничком под бабочку, просит соседку присмотреть за товаром и бегом в управу. Вот и он, спаситель, только сейчас не в спецназовском камуфляже, а в красивом фирменном пуловере, чистенький, ухоженный, глаза весёлые, синие и улыбка открытая, как у Юрия Гагарина. Вера протягивает ему подарок. Конечно, он узнал её сразу.
– Знаешь, дорогая, у моего брата свой магазин в Нью-Йорке. Не поверишь, он тоже рубашками торгует. У меня этих рубашек настоящих, фирменных — море. Но я твой подарок возьму (ух ты, воротник под бабочку и размер угадала), понимаю, что от сердца, — говорит он и подмигивает ей как давней подруге.
Вера, осмелев, произносит:
– Стас, а можно эти клоунские аукционы отменить? Так надоела эта нервотрёпка. Мы сами вам деньги принесем, только чтобы без стресса.
– Нет, дорогая, так не получится пока. Никак, извини.
– Понятно. А я… Я побежала, если что, я здесь справа, недалеко. Моё место прямо рядом с управой. Скоро Новый год, покупателей много. Спасибо вам! И с наступающим!
«Так разве бывает? Это со мной? Почему “дорогая”? Надо бы после праздников новое пальто купить…» — невероятные мысли вертятся в Вериной голове.
Быстро отшумели новогодние торжества 1998 года. В очередные выходные января покупатели наматывали круги по стадиону в поисках подешевевших после праздников товаров. Высохшие стволы деревьев, припорошенные инеем, зябли в промозглости зыбкого дня. Вадька «Адидас» из соседней палатки подошел к Вериной палатке.
– Слышала новость? Нового хозяина убили!
– Какого хозяина? Стаса?
– Да, его, кажется, так звали. Прямо на крыльце, у дома застрелили. Он гостей встречал нарядный, в белой рубашке с бабочкой. Машина со снайпером на секунду у ворот остановилась. У них там Новый год праздновали. А жену с детьми майор в дом позвал заранее. Так что всё схвачено было. Двое детей осталось, — говорит Вадька.
– Не может быть. Двое детей… Не верю, он же такой, он здоровый, крепкий…
– Верка, А ты, ты знала его? Как? Откуда? Молчишь?
– В моей рубашке, в моей, под бабочку, значит.
– Чего ревешь-то? Подумаешь, одного бандита убили. Другой найдётся.
Подошёл как всегда ничего не понимающий муж.
– Ты чего разревелась? Ну, хороший! Потому и убили, что хороший. Что теперь делать будем, а?
Вера оглядывается на здание управы: серые стены, безжизненные окна. Над башенкой под бесцветным небом кружатся вороны. А слёзы заволакивают глаза, и вороны превращаются в черные треугольники, потом — в перья и почему-то в ноты… И вдруг где-то изнутри — тёплый знакомый голос: «Не забываем о цепном дыхании, здесь правая сторона первого сопрано дышит, теперь — левая, тихонько, слегка набираем воздух и выдыхаем медленно, терпим-терпим, тянем-тянем… чтобы мелодия гладенько и чистенько лилась…»
– Собираем вещи. Холодно, поехали домой к детям. Вот они обрадуются, что мы рано вернулись, — говорит Вера.