Выпуск №26
Автор: Лора Райдинг (перевод с английского и предисловие Яна Пробштейна)
Отсрочка себя
Лора Райдинг (урождённая Райхенталь; Готтшалк по первому мужу, впоследствии Лора Райдинг Джексон) родилась в Нью-Йорке в 1901 году в семье еврейских эмигрантов — отец эмигрировал из Галиции, мать из Венгрии. Лора Райдинг прожила долгую и плодотворную жизнь, но в середине жизни и успешной поэтической судьбы, она перестала писать стихи. Как она сама выразилась в предисловии к «Избранному» в 1970 в Англии (издательством Фэйбер & Фэйбер) и в США в 1973 (Нортон), что была «искренней защитницей поэзии, а затем столь же искренне отреклась от верности поэзии как профессии и веры в нее как в учреждение».
Райдинг рано и успешно вошла в литературу. Родившаяся в Нью-Йорке и учившаяся в Корнельском университете, она сблизилась с группой так называемых «Беженцев» (Fugitives) – писателей и поэтов американского Юга, издававших журнал «Беженец» и группировавшихся вокруг университета Вандербильд, среди которых выделялись Джон Кроу Рэнсом, Аллен Тейт и Роберт Пенн Уоррен. В 1923 г. они отметили оригинальность ее первого опубликованного стихотворения, а через год, в 1924, лестно отозвались о ее поэзии как «об открытии года». Как поэта и критика, а впоследствии и прозаика, ее высоко ценили и современники, и последующие поколения. Как писал замечательный прозаик-новатор и критик Поль Остер в «Нью-Йоркском книжном обозрении», в то время, когда многие поэты еще искали свой голос, Лаура Райдинг уже достигла зрелости и в 30-летнем возрасте опубликовала «Собрание стихотворений» –том на 477 страниц»[1]. Поэт и переводчик «Илиады» и «Одиссеи» Роберт Фитцджеральд также высоко отозвался о поэзии Лауры Райдинг, написав во влиятельном журнале «Кеньон ревью»: «Из всей современной поэзии, известной мне, эти [стихи] кажутся мне наиболее зрелыми, наиболее личными и чистыми». Через несколько лет Райдинг опубликовала «Обзор модернистской поэзии», в котором изложила принципы группы «Беженцы», а затем в двух примечательных статьях 1928 г. «Современники и снобы» и «Анархизма недостаточно» заложила основы так называемой Новой критики, но не остановилась на этом в поисках точного слова, выражающего истину. Очевидно, знаменитая формула Джона Китса «Краса есть правда, Правда – красота» ее не вполне удовлетворяла, и она также подвергла ее испытанию на прочность. Некоторые критики, как например, Джойнер и Хёрш, сравнивали поиски Лауры Райдинг с Гертрудой Стайн: «Для Райдинг, как для Стайн, поэтическое значение следовало искать не только в словах стихотворения, оно также создавалось пробелами между слов, искрами, возникавшими из столкновения слов, и статичностью, созданную повторениями слов»[2]. «В каждом стихотворении, – пишет Поль Остер, – мы наблюдаем, как она пытается как бы снять кожу с мира, чтобы найти какое-то абсолютное и недоступное место постоянства, и потому что стихи редко основываются на физическом восприятии этого мира, они странным образом тяготеют к почти чисто эмоциональному климату, созданному жаром метафизического поиска»[3]. Джеймс Атлас в журнале «Поэзия» (Poetry) добавляет: «Ее стихи в высокой степени спрессованы, интеллектуальны, организованы и обладают несколькими другими достоинствами, немногие из которых можно увидеть сегодня. В лучших [ее] стихах такая же степень концентрации, какая памятна в стихах Эмили Дикинсон, в то время как она с замечательным эффектом применяет в своих стихотворениях синтаксическую сложность и изощренные кончетто, возрожденные усилиями Т.С. Элиота».
В конце 1920-начале 1930-х годов Лаура Райдинг жила в Европе, успешно влившись в европейский модернизм. Она близко сошлась с поэтом, прозаиком и критиком Робертом Грейвзом (и даже утверждала, что идея его знаменитой «Белой Богини» принадлежит ей). Вместе они приехали в Соединенные Штаты в 1939 году, где остановились у критика Скайлера Джексона в Пенсильвании, за которого Лаура Райдинг впоследствии вышла замуж, и Джексоны переехали в город Уабассо во Флориде в 1940 году, где вместе занимались лингвистическими исследованиями, критикой, а после смерти мужа в 1968 году, Лаура Райдинг продолжала заниматься прозой и лингвистикой самостоятельно. Подвергнув критике свою собственную поэзию, она на долгое время перестала писать стихи, «отказавшись от поэзии как профессии», как она писала в предисловии к «Избранным стихотворениям», вернувшись к ним уже много позже.
Примечательно, что в этой книге из пяти частей или циклов (sets), как она озаглавила их, всего 94 страницы, и многие из известных стихотворений, опубликованных ранее, она в эту книгу не включила.
[1] Laura Riding-Jackson. Poetry Foundation. Поль Остер. (по сост. на 15.08. 2025).
[2] Laura Riding-Jackson. Poetry Foundation.
[3] Laura Riding-Jackson. Poetry Foundation. Поль Остер. (по сост. на 15.08. 2025).
Любовники
Они приходят пылая к городским воротам,
Вооруженные нежностью,
Полны решимости пройти
Парадом под окнами холодных женщин
С теплыми дарами на плечах.
Женщины сидят бесстрастно улыбаясь в своих рамах,
А иx глаза – глаза Медузы.
Кто как не любовники,
Кто как неутоленные любовники могут быть так голодны?
Одна лишь птица осталась в городе холодных женщин,
Фуражир ступеней,
Баловень холодных женщин,
Сладкую падаль они бросают ему.
1924
Голоса
Есть ли слова достаточно тонкие для таких тонких губ?
Улыбки жиже, чем смех,
А их единственноe эхо – боль.
Дома
Крыши города – блеклая мгла,
Нависающая над остротой под ними:
Стены приглажены к углам руками холодных женщин,
Камины для иронии.
Нам не надо удивляться заиндевевшим зеркалам –
Окна выдают секреты,
Не зеркала.
В домах города холодных женщин
Нет теней.
Могут быть дети,
Они ласкают свет так застенчиво.
Есть усталые лилии на распорках апатии.
Сады
Белые сады холодных женщин,
Посеянные с хрусталем,
Бутоны слоновой кости –
Они как холодные женщины.
Они не гнутся на стеблях.
Они не увядают.
Как могут они увянуть?
У них нет запаха, чтобы по нем томиться.
Интерлюдия
Если когда-нибудь в городе холодных женщин
Вы услышите тайный жар звука,
Это я сама
Скрытно крадусь по молчаливым улицам,
Как отважная молодая весна,
Которая приходит храбро подтвердить свое тепло.
(Журнал «Поэзия» [Poetry], январь 1924)
Из книги «Избранные стихотворения в пяти циклах» (Faber & Faber 1970, Norton, 1973)
Отсрочка себя
Взяла еще один день,
Переехала в другой город,
Открыла для себя новую дверь.
Потом последняя ночь настала опять.
«Поспим и вернемся назад?» – спросила кровать.
Я сказала: «На этот раз двинемся вперед».
Прибываем, прибываем, нет еще, нет пока,
Все еще приезжаем, пока не встретят меня.
В чем ее разочарованье
Из-за опозданья («Она не подождала»).
Я жду. И встречаю свою маму.
Вот такая случайность.
Она улыбается – гораздо позже.
Я дуюсь – гораздо раньше.
Я доросла до шести лет.
В шесть маленькие девочки влюблены в отцов.
Он поднимает меня.
Смотри. Это Я?
Разве это Я думаю я.
Всё то и дело изменяется до двадцати.
В двадцать Я говорю ОНА.
Ее лицо как цветок.
В нашем городе не дают имена в честь цветов, простите.
Но имена в честь цветов не обязательны
Чтобы в дневнике отметить личность.
Щербатая чернота гнева
У щербатой черноты гнева
Размыта улыбка-граница.
Переходом от одного к другому
Может быть любовь соседа к соседу;
Либо естественная смерть; либо прекращение
Потому что пространство так мало,
Степень добра должна быть выражена иначе;
Либо утрата добра как доказательство не уникальности
Отвергает расширяющуюся грань и лишает мужества.
Потому-то потому у всего есть опыт
Конца и встречи
И конца, что гораздо больше,
Когда самость слабеет от растворенья себя
Когда сильнее это – усиленье себя,
Что есть другое тоже, либо ничто.
И потому улыбки исходят от неулыбчивых –
Дар природы необходимости
Когда мягкость непроизвольна.
Это свидетельство мира,
Отчего у щербатой черноты гнева
Размыта улыбка-граница,
Отчего разбитое стекло не объявляет
О чудовищном наступленье лепестков цветов,
Почему одиночество сердца терпит
Разум соединенный с другими.
Место лишь для любви в этих смутных переходах,
Где между подобьями лежат лишь
Их собственные смутные грани.
Это такое точное деленье пространства
Ничего не оставляет стенам, ничего, разве что
Место лишает лишь силы и доброты.
Чем чернее гнев, тем меньше черноты.
С возрастаньем гнева, становишься гневливей;
И меньше всего, когда больше всего,
Где гнев и гнев встречаются как двое
И делят одну улыбку-границу,
Чтобы в нее превратиться.
Воплощения
Не отвергай,
Не отвергай из вещи вещь.
Не отвергай из нового тщеславья
Старинный изначальный прах.
В какой могиле, в каком прошлом плоти и костей,
Мечтая, мечтая я лежу
Под удачливым проклятьем,
Околдована, живая, о первом веществе забывая…
Смерть не дает вспомнить на миг,
Иначе, как статуи превращенный камень,
Я по крупице вспомню изначальный прах
И глядя с лестницы памяти буду твердить:
Это не было мной никогда.
Маска
Прикрой,
Ох, скорее прикрой
Все новые пятна,
Все некрасивости,
Что недостаточно любимо.
А чем? а чем?
Обнажением прелестей,
Заплатками, что преобразили
Предыдущие изъяны.
Разве нет чистоты тогда?
Вечный изъян носит красоту как маску.
Но маску вечную.
Дорогой возможный
Дорогой возможный, а если ты утонешь,
Потери не будет, разве что мои пустые руки
Востребуют предполагаемый труп
Опустошенной воды – законная месть
Моей собственной честности.
Дорогое существо события, а если я подожду часы,
И если часы точны, а ты опоздаешь,
Брани меня, мое время, мои часы,
И справедливо упрекни меня
В неправоте, опоздании, в дурном нраве.
Дорогой школяр любви,
Если по твоей собственной формуле
Я открою рай для тебя,
Когда ты постучишься пунктуально в дверь,
Ты будешь там, а я там, где была.
Я имею в виду, что судьба на весах
Идет вверх, вниз, застывает, дрожит,
Права, неправа, взвешена, обвешена,
И я это имею в виду, дорогой возможный, –
Ту судьбу, ту дорогую судьбу.
Смертная
Есть мужчина во мне, который сеет.
Есть женщина во мне, которая жнет.
Один для добра,
А другая для красоты,
И они не могут нигде меня найти.
Отец и мать, призрачные предки,
Не могли вы разве сделать большее из меня?
Ветер страждет
Ветер страждет о дуновенье,
Море страждет о воде,
Огонь страждет о горенье,
А я — о живом имени стражду.
Как камень о каменности страждет,
Как свет страждет о сиянье,
Как птицы о крылатости страждут,
Так я о моей самости стражду.
Какое от всего этого исцеленье?
Что отрицанье и что не страданье?
Как одолеть это и что из этого выйдет?
Как больше сделать меня из меня?
Как может мир боли
Стать миром без боли?
Как старому дождю
Выпасть мокрее и суше?
Как своенравной крови течь
Красней и солоней и сладостно белей?
И как мне в моей данности
Больше вопить и улыбаться?
Не по волшебству,
От того же известного яда,
От изощренной муки,
От моей дальнейшей смерти.
Вера на водах
Призрак поднялся, когда поднялись волны,
Когда волны опали, стоял колонной
И сломлен: архаична
Духовность моря,
Воду преследует воображенье,
Как прежде преследовал огонь.
Призрак вырастает, когда призрака нет,
Когда волны объясняют
Глазу глаз,
И дельфины дразнят
И чревовещатели-чайки,
Их угловатые трехчастные крики.
Фантазии стареют.
Беспокойство смертного ложа воспламеняет ум,
И теплая дымка атакует лицо
Предчувствием смерти.
За гранью
Боль невозможно описать
Боль — невозможность описания
Описание того, что невозможно описать
Что должно быть чем-то за гранью описанья
За гранью описанья – значит быть непознанным
За гранью знанья но нет тайны
Нет тайны но есть боль не простая но боль
Но боль – за гранью но здесь – за гранью
О вокабулы любви
О вокабулы любви,
О зоны мечтательных ответов,
Где крыло легло на крыло, охватив
Негритянские столетья сна,
И толстые губы сжимают
Компендиумы молчанья –
Глотки когтят зеркало слепого триумфа,
Глаза преследуют зренье в сердце ужаса.
Зов внутри зова
Уступает неразличимой
Стене внутри стены,
Обнимая последнюю сокрушенную вокабулу,
Высказанное единство усилий.
О вокабулы любви,
Конец конца – это эхо,
Последний крик вослед последнему крику.
Законченность законченности,
Совершенное касание глупости.
Руина открывает руину.
Осколок рождает вселенную фрагментов.
Горизонты простирают понимание,
И снова наступает вчера.
Открывание глаз
Мысль уставилась на мысль,
Создавая глаз.
Один — ум ослепил себя,
Другой — мысль ушла сейчас,
Чтоб увидеть издали и не узнать.
И так очень скоро вселенной стать.
Огромная догадка плывет за кругом круг,
И головы всё мудрее год от года,
Отмечая громадность,
И вот идиотский масштаб
Дробит саму Природу,
И уши отмечают эхо сначала,
Затем звуки различают поток слов,
Смысл которых доходит в конце —
Из выбрасывающих словники ртов,
Как по мановению волшебства.
И так ложные горизонты возомнили гордо,
Ибо пространства в голове
Постигает извне голова.
Самопознанье, несущееся из глаз,
Возвращается за уроком урок.
Всё тайное сперва,
Познаваемое сейчас,
Вид плоти уму подстать.
Но что есть таинственность —
Нераздробленная мысль, мыслящая
О едином целом видения?
Тот ум умирает всегда мгновенно
От предвидения слишком простого вида,
Слишком неожиданного вовне,
И распахнулись губы без рта,
Немо изумившись, репетирует в них
Невыразимо простой стих.
Милосердие
Это осанка и эта манера подходят мне
Не то чтобы мне удобно вполне,
Но я ужасом объята,
И потому хорошо прямо стоять пока –
Иначе, если сяду и буду есть говорящую плоть,
Я подавлюсь куском своего языка.
Мир и я
Это не в совсем то, что я в виду имела
Все, что больше, чем солнце – это светило,
Но как выразиться точнее, дать ответ,
Если у солнца лишь приблизительный свет?
Насколько мир неуклюж и полон противоречий!
Нет средств смысла, чтоб выразить их в речи!
Возможно к смыслу лишь приближение,
Насколько возможно его постижение.
Иначе я думаю, мир и я впредь
Должны чужаками жить и умереть.
Когда каждый в сомненьях, любовь прокисла,
Полюбим ли друг друга? Для меня и смысла –
Думаю, лучше друг в друге увериться – где и как
В точности мир и я попадем впросак
Где и как мы не встретимся снова
Разойдемся на миг – мир, я и слово.
Цветущая урна
И каждое блудное величье
Должно заползти обратно в странный дом,
Должно заполнить полую утробу
Никогда не зачатого совершенного сына,
Кто никогда не будет рожден.
И каждая дрожащая малость
Должна сжаться еще крошечней, чем о том знает сама,
В гигантское безмолвие, чьи звуки
Еще вибрируют внутри себя,
Раз не могут улучшиться нежнейшие числа.
И от этой ревнивой секретности
Восстанет тайна, расцветет
Подобие, хранимое, чтоб отринуть ложное семя:
Когда цельная смерть – семя,
И нет нового урожая, чтоб размежевать посевы.
Восстанет ли тот же покой, который был,
Пока ложь плодовитости не разбудила
Девственный сон Всеобщей Матери:
Тот же, но способом цветенья
Он говорит о невозможных плодах.
Исцеленье невежества
Собаки еще лают,
И что-то еще не ясно.
Из невежества псы брешут всегда.
Как их просветить?
Сейчас нет собак,
Все, что делают лишь – брешут.
Ясно, что все не ясно.
У собак есть нюх,
Но нет ничего похожего на добычу.
Исчезнем ли мы,
Пока собаки не перестанут брехать?
Нет иного пути это объяснить.
Лицо
Лицу сопутствует зеркало,
Как разуму мир.
Сходство говорит сомневающемуся глазу,
Что странность не странна.
В ранний час, а знание
Самовосприятия еще не знакомо,
Оглядывается на себя из того, что будет позже,
И кажется собой.
Сегодня кажется сейчас.
С реальностью-что-придёт приходит время.
С разумом приходит мир.
С сердцем приходит погода.
С лицом приходит зеркало,
Как с телом страх.
Молодая самость уставилась на стену,
Где тупое будущее говорит о спокойствии,
А между после и после
До-бытие становится зрелым.
Зеркало смешивается с глазом.
Вскоре оно станет самим глазом.
Вскоре глаз, который был сам по себе,
Станет зеркалом самим.
Смерть, финальная стадия, воссияет
Прозрачно, не отличаясь от того,
Как темное солнце изображено
С такой смутной яркостью.