Выпуск № 26

Автор: Александр Бараш

Эмиграция, фазы: стихотворения из книги
 

В издательстве «Бабель» в Тель-Авиве несколько месяцев назад вышла книга стихотворений Александра Бараша «Освобождение от ностальгии». Стихи из нескольких циклов, входящих в книгу, представлены в нашей подборке.

 Из цикла «Освобождение от ностальгии»

1. Эмиграция, фазы

Уехать на рубеже 80-90-х, потому что
нет иного выхода из чувства безнадежности:
неверия в способность тогдашних родных
быть близкими не только по крови –
эмиграция как крайняя форма сепарации –
и примерно то же самое с Москвой,
улететь из Шереметьево, словно из
внезапно открывшейся
клетки места и времени.

90-е годы – вживаться в новое пространство:
солнце, море, горы, жара, соль, головокружение,
волны идентификации, медузы старых комплексов,
живость норма жизни, сентимент к Израилю
будто свежемолотый крепкий кофе с утра,
всеобщий гедонизм – крайняя форма
патриотизма, когда даже навязанная война
это такая же часть существования,
как взросление или болезни.
И Москва была далеко, словно
луна на дневном небе.

В начале 2000-х показалось,
что перемены необратимы, как смена эпох
(но это была лишь смена сезонов года)
и можно вернуться в родные места, в заповедник
своих чувств – зрения, осязания, слуха:
в переулки Замоскворечья, в пригородные леса,
и главное – туда, где русская речь
естественна, как свое тело.
Но прошло еще несколько лет
и всё опять стало быстро темнеть,
словно мякоть срезанного гриба.

Сейчас летнее утро нового дня,
за окном сад с лимонными деревьями,
диким виноградом и лесными голубями,
а в окне компьютера – война в Украине:
взрывы, оторванные детские руки и ноги.
Все вернулось. Безнадежность
эксгибиционистским жестом распахивает
свою пустоту. Просто уехать оказывается
недостаточно. Просто вернуться – бессмысленно.

А здесь, в конце, должно быть что-то хорошее.
Например, вот это утро, солнце, Иерусалим.

2. Стихи о постсоветском человеке

По капле выдавливать из себя
советского человека. Что останется?
Полутемное, почти пустое пространство,
что-то вроде чердака в дачном домике
(нынешний вариант баньки с пауками):
в одном углу «Библиотека современной фантастики»
60-х годов, «Над пропастью во ржи» и «Жить не по лжи».
В другом – «Битлз», «Шокинг Блю», английский словарь,
чешская мебель, индийские джинсы, эстонский ликер,
Бахтин, Аверинцев, карнавал и катарсис.

Мы любили повторять в 80-е годы девиз
и молитву: «Надо освобождаться». От всего.
Но тогда может вообще ничего не остаться,
кроме движения к освобождению. Ничего
и не осталось, кроме чистого движения
и время от времени – сожаления
о прошлом, как бывает
ложная память.

Разве что слова, как те –
«Словно гуляка с волшебною тростью…»,
из томика, подаренного родителями на 18-летие,
ты твердил их про себя через много лет, засыпая
под наркозом перед онкологической операцией.
Формулы заклятия и утешения, независимость
от жизни и смерти.

3. Освобождение от ностальгии

То, что происходит в России, лишает
возможности лирически относиться
к месту рождения, детства и юности,
испытывать то, что в просторечии
называется ностальгией.

Гуляя в детстве, а потом со своим ребёнком
– сирень, детские площадки – в парке
у кинотеатра «Ленинград» на Соколе,
то есть на бывшем кладбище во Всехсвятской роще,
то есть на месте массовых расстрелов,
можно было тешиться иллюзией, что это
в прошлом. Теперь это часть настоящего.
И так было всегда – вопрос только
в проявленности и осознанности.
Чудовищность насилия, подлости, лжи,
залакированная нефтяными деньгами,
сменила прежнюю бесчувственную заброшенность,
безжизненную приглушенность, серость вечности
и провинциальность безнадежности.

Туда больше нельзя вернуться,
ни физически, ни в мыслях и фантазиях –
если хочешь быть
чем-то лучшим, что есть в тебе,
а не частью того мира.

Но стОит заснуть или просто прикрыть веки –
и я снова на улице детства в Замоскворечье или
в безжизненной квартире на краю Москвы над пустырями
после развода с первой женой. А чаще всего – на даче,
на веранде или на дорожке под вишнями в саду.
Почему?
Это не ностальгия. Я по-прежнему – там.
Нет тоски, сожаления, желания вернуться.
Всё вокруг так же реально, как сегодня
или завтра. Это тело моей жизни.
Освободиться от него?

Из цикла «Новые кумранские рукописи»

Осень 2023 года

1.
Времена меняются. Мы тоже.
Иногда это совпадает. Иногда
нет – и тогда плохо кончается
для тех, кто не спрятался.

Кто не спрятался – виноват.
Тем более, если прятаться некуда.

Земля плоская, как на стрельбище.
остается одно: отстреливаться,
если есть оружие
и нет надежды
ни на кого, кроме самих себя.

Даже Бог смотрит сквозь нас:
он мыслит более глобально,
чем наша жизнь
или жизнь наших родных,
да хоть шести миллионов
таких же, как мы.

2.
На востоке волны синих холмов,
на западе холмы зеленых волн,
на юге палевые пески пустынь,
на севере черный базальт
и горный снег.

А здесь – дом, полный
громких детей и тихих стариков,
пустые гробницы, как двери в небо.
Всегда одно и то же время, навсегда одно
и то же место, свет, переходящий в дождь,
дождь – в свет, мы – в наших детей.

Земной Иерусалим, земная жизнь,
краткий промежуток смерти
и воскрешение мертвых.

*   *   *
Моя дочь ушла в армию. Два дня назад
была церемония принятия присяги.
Мы могли следить за ней по зуму.
На маленьком стадионе на учебной базе
стояли повзводно наши дети.
Командир произносил фразу из присяги –
там была и такая: «Готов отдать свою жизнь» –
и хор тонких голосков (на этой базе
в основном девушки) –
выкрикивал «Клянусь!».

После присяги их отпустили по домам на уик-энд.
За обедом я сказал, что мне было очень жалко её и их всех.
Она подняла бровь и ответила, что ей это не нравится.
Неожиданная реакция: я всего лишь высказал
свои чувства – но они оказались неадекватны. Для неё
такое отношение – это отрицание того, что она уже
взрослая и способна участвовать в защите
своего мира и своих близких.

Её одноклассники – выпускники антропософской школы
рвутся в боевые части после 7 октября. В том числе
правнук Менахема Бегина. История 20-го века
продолжается в 21-м. И она – её участница.
Ей не нужна жалость. Ей нужно
сочувствие, то есть понимание.

*   *   *
Мы поставили машину
на площадке между краем посёлка
(зелень, задние дворы коттеджей) –
и земляным валом, насыпанным ассирийцами
перед последним штурмом этого города
две с половиной тысячи лет назад.

Сейчас сюда время от времени долетают
ракеты из Газы, а так – пасторальная картина:
холм, заросший дикой пшеницей, посреди
гранатовых и лимонных садов.

Если войти в ворота и подняться туда,
где был дворец царского наместника,
то, стоя на ветру в безветренную погоду,
окажешься в луче незримого света,
где взгляд с неба – давит на темя,
как будто на тебя ставят печать
«принадлежит царю»,* словно
на кувшин здешнего гончара.

Тяжкая и блаженная неизбежность: быть
по долгу рождения – рекрутом высших сил.
Или дезертиром в другую религию,
или дезертиром – в отсутствие веры.

Но связь с землей и небом проявляется,
например, здесь и сейчас – с почти невыносимой
и в то же время счастливой ясностью,
даже если был разрыв в звеньях этой связи
длиной в несколько поколений – во время
рассеяния в далекой северной империи.

…………………
* Печать «лемелех» – «принадлежит царю» ставилась на сосуды, предназначенные для царских или общегосударственных нужд.

Негев

Сизые, зеленые циновки полей и садов,
палатки бедуинов, сильный сухой ветер,

Караван-сарай со стенами
из желтого восхода и голубого заката,
и медовой водой, натекающей в ямку, выбитую
копытом козленка в пустом русле,
светящемся, как Млечный путь.