Выпуск № 26

Автор: Елена Грэг

 

Кра

 

Обрывки сновидений лишают снов. Когда мне нужно было собирать чемодан, накануне, у самого края…

Перестань. Этому предложению не видно конца. Как не видно конца этим сборам. Тютелька в тютельку, ноготок к ноготку, эй, кто-нибудь что-нибудь забыл, замолвил, замовил в замежной краме на меже мусорницы у автобуса, места для курения и поцелуев, и дьюти-фри? Ху из он дьюти тудей я настолько знаю, чтобы написать: я почти никогда не была за границей.

Итак, я начала собирать чемодан.

Накануне видела сон. Но сначала надо бы рассказать про чемодан, про нас и как мы до жизни.

Мы живем с тобой нерасписанными. Мы – это я. Волосы остригла из-за выпадения, а когда-то писала, как мужеподобные «они» падали каштановыми гроздьями, падали у моих ног, воспетых тобой в каждой песне. Я потеряла работу. После протестов было еще некое «после». Уныние в инстаграме, куда я залихватски сливала о себе информацию. Составила резюме. Оставила пару ссылок на пару работ (одна вела на статью с развернутым референсем). Приступила к непосредственной цели – рекламе услуг по чтению с нуля или около того. Речь шла об иностранных детях из русскоговорящих семей, которым повезло стать иностранными. Забыв о званиях-регалиях, я бы учила. Красочные презентации, букварь Жу, почти ЖЖ, если б вела в свое время, если б учила английский, если б… Я остановилась на стадии изучения методик на платных платформах, на которые у меня не было денег. Не было четкого понимания, как платить, как перевести на счет с несуществующей карты, если б она была в иностранном банке, не существующем для меня по причине полного. Полного. Десять уроков на российском сайте, подчеркнуто нейтральной, с пищащими слониками. «Молодец» в ответ на угаданную букву. Тоном, будто вовсе не молодец. Десять бесплатных уроков. С остальным разберемся после.

Не уверена, что для тебя здесь есть место.

Твое «после» заключалось в частной школе. Пока я бегала по университетам, ты оказался расчетливее. Вскочил в последний вагон. Через полгода все частные школы закрыли. Не помогли ни уговоры перейти в онлайн, ни горящая вакансия, которую ты закрывал все это время. Не рассчитались в полном объеме. Не выплатили за последний месяц, первый в начале нового учебного. Закрывали осенью. С визгом и скрежетом. С неудачной перепиской с дирекцией, унизительной к униженным. С просьбой хотя бы частично заплатить. В конце сентября мы съехали с последней съемной.

Жить пришлось в квартире бывших знакомых. «Бывших» ― потому что в таких знакомых давно не признаются. Выгуливать кота, поливать цветы. Для знакомых тех, кто бежал с паспортом и в трусах и очень этим гордился, странное занятие.

Я пишу все опустошенное и топорней, слышишь?

Мне не хотелось жить в той квартире, не потому что до нее могли добраться и забрать за долги за экстремизм. Было чувство, что мы… Не дотягиваем. Еду в лифте – сладкий парфюм врезается в голову, заставляет вспомнить о легком шлейфе на нелегком пути по торговому центру. Посередине приторные островки. Ручной зефир, эко-мороженое. Кусочек счастья. Нефабричная пастила, тоже ручная. Разлитые вручную флаконы по 100, 50, 25 и даже по 15, когда совсем нет. У меня давно нет парфюма. С бело-красных времен. Авитаминоз и экзема. Волосы вот. Падают, падают, падают. Кружатся мои каштановые гроздья воспоминанием о последних шествиях, которые в ноябре. Факельные взмахи последних листьев. Застыли деревья в очереди в автозак.

Я давно собираю свой чемодан. Пока ты играешь в компьютерный футбол, или под вином с чужой презентации, или спишь, или под виной незримых ошибок складываешь очередной, я многое бы отдала, чтобы написать «наш». Мои тексты незатейливо просты. Мои помыслы чисты. Вилами по воде безопасность последней рассылки, к которой я прикрепила рекомендательное письмо из независимого профсоюза с просьбой оказать мне содействие. На оккупированной территории университета больше не осталось людей, кто не воспользовался бы таким письмом, знанием языков, разнокалиберными навыками в интернете, разномастными зунами, иностранными векселями. Лишь бы найти работу за рубежом. Рекомендательные письма их увеличивают. Чтоб надежнее ― сканированные приговоры и штрафы. Нет ни того, ни другого у «нас», здесь очень уместного.

Пока ты спишь или что там, я, заручившись поддержкой интернета, розданного с телефона, в безнадежности оплатить в ближайшие дни, рассылаю письма во все известные мне организации. Известные благодаря чатам, зашитым от посторонних глаз, с передачей из рук в руки. Если повезет, нас выберут. Релокация в Варшаву или Грузию. Звучит как в Шри-Ланку. Несбыточная пустота.

Как мы до жизни. Не только мы дошли до такой. Пирог на пиве, оставшемся от вечера, супы с сосиской в баночке на обед, когда на целый день в качестве няни у наследников (сами, конечно, не приезжали к дочери, уговорили соседку по даче), краска хна закрашивала седину (нанести зубной щеткой; ты не знал, что мужья жен подкрашивают?), парикмахерская пенсионная, пенсионная очередь на анализы, экскурсия в музей войны или в библиотеку раз в год, записываться заранее, разобраны места. Это о няне. О вечной няне для чужих внуков и детей, чтобы заработать на учебу – окна в кооперативной квартире – часть профсоюзной путевки в лагерь – зубы – часть кредита, первый взнос – утерянный паспорт, который срочно, – растреньканную кредитную карту собственных детей и внуков. В придачу к вымытым вручную окнам раз в год накануне пасхи и еще раз накануне квартирантов. В придачу к постельным из прачечной, замене крана (оплате сантехника), ожиданию этого самого сантехника без обеда и воды в пустой квартире, пока внук на работе, а сотовыми работники жэс не пользуются. Сегодня по телефону она рассказала о яблоках и алыче, которую они с дочерью шестидесяти лет собирали в заброшенном саду. Зеленоватая дичка. Под ногами гниль. Хоть компот сварить. Ягоды на рынке дорогие.

Сходи вот к переходу. Носки по полтора рубля ― половина доллара + мелочь. Бюстгальтеры без размера. Точнее, такие, из которых головы не вынешь. Лихие шапки с розовыми ушами. Импортный кофе известных марок из-под полы. Копеешные китайские щенки и утята надрывно пищат. Дети на них не реагируют. Дети не ездят в метро. Укроп, кабачок диких размеров, пучками чеснок и хрен на влажноватой плитке на пакете. Маринад на залетный случай. Ландыши в мае, вязанные веники сухоцвета в октябре. Тыквы странной продолговатой формы. На Хэллоуин? Безнадежная надежда. Нехотя стреляю глазами. Примеряю, что по чем. Медлю. И несусь на очередной урок, сизый чехов.

И снова здравствуйте. Привет от друзей с квартирой в minsk the world мире. Край загадок и чудес. Копеешная атлантида. Для тех, у кого не хватило денег на новостройки у парка с молчаливыми соснами или у пруда с камышовым частоколом у резиденции за бетонными стенами с флагом неестественных размеров, непропорциональным даже для пастеобразных окон с безучастными глазницами, газонами-полями за решеткой и полосатым ветроуказателем – красно-белым приветом незримого пиноккио. Для тех, кто в списке финансовых воротил на вылет. Для вылета в росистой тиши, когда уже сняты почти все белые носки и красные полотенца. Микрорайон построен на месте старого аэропорта. От взлетной полосы остались ребра шоссе и скелеты многоэтажек. Содранная плитка наспех сданных подъездов. Кладбище за воротами говорливых дворов со школами английского языка, kfc, платными анализами и пивными на разлив, однодневками барбершопов, не совместимых с арендой.

Когда еду в наше заемное «домой» на автобусе, от которого пилить и пи, потому что на такси нет денег, а метро еще не построили (вырыли котлован, обнесли громадными кирпичами от залетных авто – вышел парапет, на котором селфи под вышел месяц), подмечаю границу между нашим мм и старым районом, заставшим еще аэропорт. Дело не в неоновых глазах рекламы и не в частном секторе. Заканчиваются семафоры.

Когда заканчиваются слова, я начинаю интересничать. Прибираю кавычки.

«Семафор» – это название сети с колбасой по доллару за килограмм, трухлявыми крупами, сечкой. Там есть даже сладости и растворимый кофе. Если с молоком и ириской – можно. Бумага серыми рулонами, периодически сырыми даже если летняя душь. А может, тем более. Сладковатый душок, помеченные под мышками полухалаты. Крикливые локотки. Не менее крикливые глаза. Побольше и подешевле. На новый год внукам шоколадные дед-морозы с уценкой. «Семафор» для тех, кто туалетную бумагу начал таскать в конце девяностых. Кофе пеле. Если со сгущенкой – можно. Если повезет. Наше общее с тобой детство, мое – коммунальное, твое – деревенское. «Семафор» для тех, кто разбежавшись так и не приехал. Сошел на полдороги с резями от вчерашней водки и просроченных яиц. Уехал прочь на ночной. В ночь.

Надо бы про нас, а я не могу. Заржавелый дробовик. Соль простреленными пятками. Нет места. Про литинститут, который мог бы, если бы писатели неруси ковали кадры или больше денег на билет и первое время, пока общежитие не дадут. Если дадут. Догонят и еще.

Слышишь, как я задыхаюсь?

Образование – наше всё. Что-то с педагогикой. Доктора с учителями. Про самопрокорм спроси у товарища сталина.

Сошлись недавно. После марша, первого из совместных. Перед этим развелись. Не расписаны. Я застрелю тебя мелкой дробью, если со мной не поедешь. Устала с треснутыми пятками и гнилыми зубами. Педикюр раз в квартал. Общая очередь на талон с анестезией за деньги. Не унижайся. Когда сломались глаза, выслеживавшие контролеров, после того, как после линз я перешла на очки в роговой оправе, детский крем от опрелостей против экземы, решилась. Начала рассылать письма во все известные мне организации. Известные благодаря чатам, зашитым от посторонних глаз, с передачей из рук в руки. Если повезет, нас выберут. Нам бы до границы только. На первое время хостел. Полициальная школа прислала приглашение. Устраиваюсь помощником дантиста – самое высокооплачиваемое из того, что было. Зато рабочая виза. Польский мой В1 по волонтерской программе. Коллежанки с марша, марса. Какая разница? Надо только тебя уговорить. И расписаться. Та, что раньше уехала, говорит, так проще. Залезут между ног грубыми пальцами – инициация загса. Ты говоришь. Ты просто не был в женском отделении. Сердце в горшочке не предлагай. Когда мне поставили гинекологию и отказались выскабливать по причине гранично низкого гемоглобина, собрала вещи. Помощни_ца дантиста наконец купит хлопчатобумажные трусы.

Чувствуешь, как мне противно?

 

Накануне видела сон.

Мы оказались в каком-то странном месте. Не то сцена, не то заброшенный зал со сводами. Вокруг заросшая поляна. Место для зала вырублено неизвестно кем и не понятно, для каких целей. Череда чиновников. Этих людей трудно не узнать по одежде и взгляду. Полупустые сосуды-глаза. Кончики губ в оборотной улыбке. Радость наоборот. Тот-этот свет. Край света. Лацканы и галстуки я даже описывать не стану. Лязг и удавки.

Чувствуешь мой темп?

Мне так хотелось убежать.

Ты опять был учителем в школе. Тем разбитным малым, с выкрашенным чубом, которым я тебя узнала на фотографии одного из порталов, признанного экстремистским. Экстрим отечественного образования. Символ веры, в который никто. Помочитесь на флаг – слухи в опустевшем зале после августовской суеты. Ты школьный учитель. И это твой класс. Ты поставил с ними нетривиальное представление, спектакль про скуку и дождь, мистерию буфф скомканными нотами, переходящими в визг и хохот. Бравый солдат Клоун, единственный воин на всех. Вместо камуфляжа – улыбка спелой вишни. Камуфляж из цветной бумаги. Разноцветные кеды вместо сапог. Там все должно было заканчиваться буффонадой. На сизой сцене огни. Окутывая фиолетовым покрывалом, крадется ночь. Смешками и звездами обволакивает. А дальше чудесное. Хлопушки. Салют золоченых шаров. Что-то про цирк и про детство, где не может быть нежности. Вместо этого я слышу гул. Гул, переходящий в шепот. Они шепчут о том, что не хватило денег на оборудование. Про то, что только сумасшедшим могло прийти в голову ставить спектакль в этой стране, где и без того «мало ли что» и недвусмысленно звучат «карандаши», «стаканы», «космонавты». Все это, конечно, они не вымолвили, но явно имели в виду, когда тебя уводили со сцены, срывали кулисы, выдергивали провода, обнажая бутафорию. Шабаш наивных марионеток, наивных настолько, чтобы заподозрить вседозволенность шайтана в костеле.

И тогда я решила, что пойду за тобой. Оберну волосы белой лентой, развею песни о мире. Мы мирные, беззащитные. Мы – свои. Дайте нам только добраться-доказать. И способности, и благонадежность, и способности договариваться, потому что первые способности были про педагогику. Мы решили идти в лес. Там, на верху холма, возвышался замок. Во сне смешались все мои представления о чудесном. Вислоухие лестницы, шаткие ступени. Шаг за шагом над пропастью, обнажившей пасть. Они вели на площадку кирпичной башни, поражающей дыхание холодным безмолвием, разрывающим цепи. Нам больше не страшно во тьме. Рука в руке. Глаза привыкают.

Впереди различили свет. На высокой площадке нашего последнего рассвета собрались хозяева и гости. Из ночной неги как-то выбрались. Очнулись от сна. Чтобы окончательно развеять психоделику, они совещались о хозяйском сыне – капризном трусливом мальчике с тонким голосом и руками. Он орал из-за двери, никак не хотел просыпаться. Точнее, выходить в зал, которым обернулась лестница без конца и проемов. В барскую такую гостиную из европейских сказок, которые я рвала в детстве, сидя на горшке. Мальчик не маленький. Призрачный подросток, ускользающий от назойливых взглядов, приказного тона прилизанных приказчиков, прислужников властелинов этой горы. Ты вызвался помочь. Собрав всю волю вырваться, перенестись со мной в безымянное королевство, которому ни края ни конца, скрестил руку крыльями, навсегда забыв подоконник. И полетел. «Не грусти, я скоро». Обещал позвонить. Они стояли и смотрели. Почему-то вдруг стало ясно, что от успеха твоей операции зависит наша свобода. Договоришься – будем жить. Надо только расписаться.

Они сверяли часы, проверяли карты. После третьего захода выпала королева. Я точно не королева этого вечера, в который плавно перетек наш последний рассвет. Там, куда ты пошел, за закрытыми дверями, тишина. Молчит телефон. Впереди ночь. Надо бы, наверно, позвонить, но это лишнее.

 

Ударившись об угол чемодана, я просыпаюсь. Стаскиваю одеяло на пол. Укутываюсь потеплее. Там, где мы никогда не умрем, отзвонили мессу. Объявили посадку на несуществующий рейсá. Я знаю, что пишется «рейсы», но это уже…

А мальчик все-таки тебе ответил.