Выпуск № 26

Автор: Кирилл Хвостенко

Едет, едет на велосипеде.
Едет, едет на велосипеде.

Писатель и сценарист. Автор книг «Барышни тополя», «Овсянки», «Небесные жены луговых мари», «Огородные пугала с ноября по март», «Goldammern / Овсянки» (на немецком языке), «Уключина», «Орден Кубышки». Сценарист фильмов «Одя», «Шошо», «Ю. Река. Яха», «Овсянки», «Небесные жены луговых мари», «Ангелы революции», «Ада», «Новый Берлин» и других. Родился в 1977 году в Казани.

Подробнее по ссылке.

 

 

— Не так давно у вас вышел первый сборник именно стихов, «Орден Кубышки». Расскажите немного о нем: как он писался и собирался, почему вошли именно эти тексты?

— Мне предложили сделать сборник друзья из Нижнего Новгорода – Николай Морохин и Дмитрий Павлов. Они и сами пишут чудесные уникальные книги, готовят к печати, редактируют других авторов, которыми дорожат, чаще всего эти книги посвящены живому пространству севера Нижегородской области, Поветлужья, и соседям тоже, издают географические карты, что редчайшая редкость в наши дни, издают атласы, энциклопедии для всех, кто любит не только эти края, но вообще землю, людей и жизнь. Работают мои друзья как с нижегородским издательством «Литера» (в нем вышла моя книга), так и самостоятельно. Среди всего прочего ими запущена поэтическая серия – небольшие книжечки авторов разных лет, связанных судьбой и любовью с нижегородской землей. И пятая по счету книга серии – как раз моя, о которой вы спрашиваете, «Орден Кубышки». С предисловием составителя, доктора филологических наук Николая Морохина, с моей фотографией, а еще с заглавными буквами, которые я впервые за двадцать пять лет вернул для этого издания! Там разные стихи, из разных циклов – не все, что я написал за жизнь, разумеется. Еще немножечко прозы. Титульный текст, например – прозаический. Есть целых три полных цикла стихов мерянского поэта Весы Сергеева, отца писателя Аиста Сергеева (автора повести «Овсянки»). Этих авторов создал я – но они очень самостоятельны, и я стараюсь, чтобы их литература через меня рождалась и длилась… Я очень люблю эту книгу и очень благодарен друзьям за идею. Тираж у нее эксклюзивный. В интернете она не продается. Добыть можно только лично у нас и во время презентаций. Мы их делали в течение этого года по нашим средневолжским столичным городам и райцентрам. И сама книга вышла ровно год назад, летом 2025. А почему в серии нижегородской поэзии оказался я, казанец? Потому что с детства дружу с Нижним и с областью, по одному из своих адресов даже живу в ней. И вы спросили про смысл подборки текстов – они все связаны пространственно с нашими обширными богатыми волжскими-вятскими краями, от Мордовии и Удмуртии до Костромской области, а по центру лежат Нижегородская область и Татарстан. Либо связаны смыслово, либо были здесь написаны.

 

— А кем вы сами себя считаете в первую очередь? Поставим, допустим, в ряд несколько ваших идентичностей: прозаик, поэт, сценарист, фольклорист. Какое для вас место среди них занимает идентичность «поэт»?

— Когда нужно обозначить себя минимально и исчерпывающе, я всегда пишу — «писатель». Этого более чем достаточно. Внутренне еще называю себя филологом, и День филолога, который 25 мая — это мой главный светский праздник. Я его всегда отмечаю, повышенно трепетно, нежно и грустно, такое вот мое личное дольче-амаро, День филолога мне важнее моего Дня рождения, я называю его еще и Днем Императора Запретного города (это я) и Днем моего одиночества. Филологом я себя никогда не подписываю, но настроенчески и профессионально — кто я и кем являюсь на Земле? – да, считаю. И по диплому я – выпускник филологического факультета Казанского университета, кафедры истории русского языка и языкознания.

Под словом «писатель» я понимаю пишущего человека. Границы между прозой и поэзией лично у меня по сути сняты. Хотя, конечно, у меня и моих героев-авторов есть абсолютно чистые стихи – у Весы Сергеева, у Валентина Кислицына, да и у Дениса Осокина – когда размер, рифма, строфы. Прозу и поэзию я пишу примерно пополам, обожаю делать и то, и другое, не мыслю свое письмо и свой авторский путь иначе. Все зависит от того, о чем пишешь, о чем говоришь, и как ведут себя герои. Если, например, мой герой-автор или герои куда-то нас ведут, куда-то сами едут, что-то наблюдают, если я спокойно рассказываю и показываю что-либо – то получается проза. Но мои герои, мои герои-авторы и я сам то и дело пускаемся в пляс, читаем друг другу стихи, поем песни – и тогда я перехожу на чистую-чистую стихотворную форму, выпукло упрощенную чаще всего, как бы даже не просто стихи, а стихи под лупой. Это у меня происходит не намеренно, а органично – как меняются берега реки: если я в «Огородных пугалах» рисую, как три зимних пугала в ворованных дохах пьют за сараем спирт и обсуждают своих невест, а невесты их, милашки-насекомые, в это время моются в невестиной бане, и что мы с вами давайте лучше не станем подглядывать, а только пожелаем им счастья – это прозаический кусочек. Потом пугала принимаются петь жениховские песни, прославляющие свою любовь и своих невест – это пошли стихи. Закончится песня – пойдет новая сцена, прозой, скорее всего… Как сложится!

Публично я себя и прозаиком, и поэтом называю. Знаю в сердцевине сердца, что я поэт – и в этом слове я всегда невидимо стою на молитве на Белом холме в белой церкви или в зеленой священной роще. Но обычно «поэтом» не подписываюсь. Мне «писатель» нравится больше, потому что понятнее, для меня писатель — это человек, работающий внутри искусства слова, не мыслящий своей активности вне его. Но иду я по пути Поэзии. Это главное, лучшее, на что я способен. И все, что я создаю — это поэзия в чистом виде, воплощенная в родной мне художественной литературе в моих посланиях любого калибра.

Поэтому давайте будем говорить обо мне – писатель. Еще – объективно – сценарист. Ведь я половину жизни пишу сценарии, прежде всего для кино, и иногда для театра. И до сих пор с огромным удивлением воспринимаю эту деятельность. Но очень много и давно этим занимаюсь, с грехом пополам зарабатываю сценариями себе на жизнь, а моими рассказами и стихами, увы, ничего не заработать. Впрочем, сотрудничать с кино и театром меня мотивируют не только деньги, тем более что денег там тоже особо нет, с моими поэтическими темами. Работаю, потому что еще и люблю эти родственные мне искусства и переживаю за них – в смысле, хочу их развивать и своими личными силами тоже. Другое дело – я бы гораздо реже выходил за пределы литературы, если бы мне было на что с нее жить. А годами напролет получается так, что главное дело своей жизни – создавать новые рассказы и стихи – я ставлю на последнее место, и это моя хроническая печаль, даже хроническое горе.

Фольклорист… Я бы постеснялся себя называть фольклористом. Это, безусловно, моя любимейшая сумма знаний, самая-самая. Фольклористика, традиционная культура, этнография любая, в том числе современная, лингвистика — это то, что вшито, упаковано в мое произнесенное выше слово «филолог» для самого себя. Когда в начале нулевых пошли публикации, меня стали называть писателем-фольклористом, а мне некогда было опровергать или уточнять нюансы. При этом фольклорист — это все-таки определение ближе к научной деятельности. Да, моя любимая наука – фольклористика. Я мечтал о ней. Думал, что буду ученым-фольклористом, когда учился в старших классах школы и в университете, что буду ездить в экспедиции, писать научные работы, держаться этого пути. Но у меня нет ни одной научной публикации на сегодня и никаких научных работ, кроме университетских курсовых и диплома. А есть много написанных и опубликованных рассказов и стихов, реализованных сценариев. То есть я стал художником, а не ученым.

С учеными я всю жизнь дружу, очень страстно. Я с ними советуюсь, когда нужно. А они меня иногда приглашают на свои занятия к студентам, чтобы на те же самые вопросы был явлен взгляд со стороны поэта, приглашают на свои профессиональные собрания. Последний раз ученые приглашали меня на конференцию, посвященную двухсотлетию Александра Николаевича Островского. Это было в Москве пару лет назад, и этот опыт был замечательный^[1].

Поэтому фольклористом я себя не осмелюсь публично называть. Это всё внутри сердца. И я всю жизнь занимаюсь фольклористикой – не как ученый, а как поэт, всю сознательную жизнь с дошкольного возраста начитываю книги по мировому фольклору, отправляю себя в различные экспедиции, отправляю других людей как сценарист-проводник. И это мое любимое чтение, самое обширное – книги и материалы о народной поэзии, обрядовой-необрядовой, народов России и Мира.

По мировоззрению, по тому, что мне интересно в жизни, конечно, я и фольклорист, и этнограф. День российского этнографа 17 июля – это второй мой любимый праздник в гражданском календаре. Я много чего успел узнать в этих областях за время своей взрослой жизни. Мне много чем есть поделиться. Я и делюсь в своих книгах. Но это не пересказ, не калька, никогда никаких коллажей из источников я не делаю у себя. Разве что беру в эпиграфы и цитирую – это иногда могу. Но все, что мне интересно и дорого в жизни, внутри меня плавится, плавится в совершенно неразрывные сложные сплавы: моя личная жизнь, то, что мне просто невоплотимо дорого, о чем я мечтаю, что получилось, что не получилось, что получилось, да не так, что было не со мной… В том числе сюда плавятся и мои знания из области Пестроты Мира – то есть национального, языкового, культурного своеобразия людей на Земле.

Писатель, сценарист, филолог – пишу рядом со своим именем видимыми чернилами. Фольклорист, этнограф – невидимыми. Видимыми пишу еще казанец. Казанец – это не профессиональная идентичность, но остро важная, обязательная для меня.

 

— Вам интересен фольклор, причем разных народов, в творчестве это сильно отражается. Интересно, например, как сильно и в каком виде вы это перерабатываете, когда работаете с текстом? Например, ритмизуете ли вы текст? Или, допустим, когда вы пишете, что герои поют, опираетесь ли вы на то, как звучит эта песня?

— Я всегда иду по своим внутренним навигационным приборам. Фальшиво нельзя, полезно можно. Если мне нужна информация – дотягиваюсь до нее. Если необязательна – работаю, например, с одним лишь топонимом, как с паролем, и с отзвуком его в себе, или вообще со следами дождя на реке…

Мне кажется, что всё наше существование неизменно вращает пара деревянных, огненных или не знаю какой субстанции колес – и нет сильной разницы, каменный век или сегодняшний. Разница только в развитии социальной жизни (да и она способна схлопываться, несмотря на всё свое развитие) – то есть в том, камнем по скале мы царапаем, палочкой по бересте или пишем в смартфоне в интернет; поддерживаем свое здоровье и умираем в 70-90 или не поддерживаем и тогда живем исключительно как повезет; решаем все вопросы с помощью силы, и силу сразу доводим до умерщвлений, или умеем договариваться, а силу применяем, когда иначе никак, ну и так далее… Народный эпос, которому несколько тысяч лет, или древняя литература, Гомер, которому почти три тысячи лет, нам понятны, мы героев воспринимаем, как своих соседей и одноклассников, настолько нам они и их поступки ясны. Понятно, что живые дорожат жизнью и стремятся выжить, это одно колесо. А второе — это надо подумать какое… Я же просто работаю, просто люблю. Мне необязательно куда-то даже ехать, чтобы слышать и видеть. Я многое могу внутри себя и снаружи включить – и с помощью своих героев пройти любые пути, в том числе те, по которым я физически не ходил. То есть ничего специального, искусственного, почти никаких правил дорожного движения у меня нет. Я работаю как поэт, а поэт, мне кажется, опирается только на внутреннее чувство подлинности и фальши. Что-то не то! — значит, не берем. А вот же именно то! – тогда берем. Много думать, теоретизировать — на это у меня нет времени, потому что писатель сам себе не литературовед. И я о вопросах теоретических думаю только во время интервью и публичных выступлений на самом деле. Их у меня было уже очень много за последние 30 лет.

 

— А что и кого вы читаете? Есть ли авторы, которые на вас сильно повлияли – настолько, что вы прочитали и поняли: это то, что очень важно было для вас прочесть в этот момент?

— У меня есть личный читательский список, страничек на пять-шесть. Лучшие книги, которые я встретил в жизни и всю жизнь с ними дружу. Несколько лет назад, готовясь к очередным занятиям в новой группе (я изредка преподаю в литературных или кино-школах), я прямо усадил себя за стол и начал писать этот перечень, и он всегда открыт. Там в основном авторская литература. Произведений фольклора почти нет, только пара-тройка самых заветных, иначе мой список был бы бесконечным. Книги по фольклору народов Мира там обозначены категориально. Я не поленился и скрутил этот большой бумажный самолетик, чтобы в конце первого же занятия, на стадии знакомства, отправлять его своим слушателям вместе с собственными текстами и парой важных для меня интервью. Чтобы лучше друг друга понимать. Любимые книги о человеке даже не многое, а очень многое говорят. И мне можно было бы добавить в конце списка: пишите, снимайте, дорогие друзья, примерно вот так, только собственными сердцами, говорите своими языками. И на этом закрыть мастерскую!

Там и конкретные вещи у авторов, у которых я не особо люблю другое, и авторы, у которых я люблю практически все, как, например, Хармс, Платонов, Федерико Гарсиа Лорка, Бруно Шульц, Юрий Коваль (хотя я у Коваля роман «Суер-Выер» не воспринимаю, а все остальное люблю до слез)…

Мои любимые авторы мне друзья, они мне помогают жить, протягивают руки помощи в трудные и в радостные минуты. Еще, когда мне тяжело или тревожно, я часто что-то вспоминаю из своих собственных текстов, кручу их в голове, любимые песни прокручиваю. Но я не припоминаю ни одного автора, после встречи с которым что-то бы резко в моей жизни изменилось, или я стал бы писать по-другому. Я всегда лишь радовался и ошеломлялся: «Надо же, какой близкий! Надо же, какой родной».

Писателем я себя очень рано почувствовал. Я писал с детского садика, осознал, что это мое любимое дело в старших классах школы, в 9-11 классах, и школу заканчивал уже абсолютно убежденным писателем изнутри, я понимал, что мне наверняка многим придется в жизни заниматься, но писать — это лучшее, на что я способен.

 

— Как долго вы писали в стол и когда начали отправлять куда-то свои рукописи?

— В стол я вообще не писал – всегда показывал ближнему кругу, всегда понимал, что своими художественными открытиями надо делиться, а люди пусть сами решают, что им делать с ними и делать ли. И я не спешил публиковаться, интернета с интернет-журналами не было, всё это только появлялось, а бумажные письма в редакции с ожиданием их реакции – это казалось какой-то астрономией и геологической историей Земли. Писал я всегда очень коротко, как и сейчас. В старших классах в начале 1990-х я учился в очень хорошей школе при Казанском университете. У меня там было несколько друзей, умные мальчики и девочки. Я писал от руки на листах формата A4, сшивал несколько своих вещей в картонной папке-обложке и давал читать друзьям. Рукопись гуляла у них по рукам. Оставлял пару пустых страниц, и мои друзья писали мне на них в ответ какие-то свои мысли, очень искренние, и в основном хвалили. Так выглядели мои первые выходы к читателям. После школы я уезжал на два года учиться в Польшу, там писал вовсю. Когда вернулся в Казань – писал еще больше. Но это не значит, что много вещей, много слов – это значит постоянно, свои небольшие произведения я очень высоко ценил и особо не знал, куда и кому предлагать. Но не волновался, думал – пусть всё идет как идет, время есть.

Моя первая публикация была в казанском детском журнале «Зонтик», он у нас выходил много лет, а я на него всегда любовался на витринах киосков с прессой, его издавал замечательный казанский детский поэт и бард Борис Вайнер. Я отправил ему в редакцию бумажное письмо с рассказом, оставил свой рабочий телефон, я тогда работал в Центре русского фольклора. Вайнер скоро позвонил, мы всё обсудили, и он меня опубликовал. А еще я пообещал нарисовать к рассказу картинки – и нарисовал. Этот рассказ называется «У собаки крылья», он из цикла «Ангелы и революция: рассказы для города Вологды. Вятка. 1923», за этот цикл через год или два года я получил Независимую литературную премию «Дебют» – свою первую и бесконечно важную для меня премию, прямо веху личной судьбы. Помните этот рассказ про летающих собак? «Мы шли по мосту и оживленно гадали, какие крылья могли бы быть у той или иной собаки…» (цитирует).

 

— Мне, кстати, очень запомнился этот рассказ. Я помню его прямо очень хорошо.

— Вот! Это моя первая публикация. Мне было 22 года или 23. А через некоторое время на Первом и Втором каналах прошла реклама премии «Дебют». Первый раз, в 2000 году, я не рискнул туда ничего отправлять, «а то вдруг затеряются мои рассказы неизвестно где, и кто-нибудь их себе присвоит?» – примерно так подумал! Через год там же по ТВ показали награждение лауреатов – вполне себе живых, нормальных ребят. На сердце у меня потеплело, шевельнулось доверие – и на следующий год, 2001-й, я отправил по почте цикл «Ангелы и революция». И в результате в декабре 2001 года получил «Дебют» в номинации «Малая проза». После «Дебюта» весь цикл с небольшими сокращениями, с предисловием Игоря Иртеньева, одного из членов нашего жюри, опубликовал журнал «Знамя» в Москве. А в «Зонтике» я печатался потом пару-тройку лет постоянно – стихи и рассказы из цикла «История риты — таксы и человека», и картинки к ним часто сам рисовал, тушью, я очень люблю тушь и перья разной толщины. Так что мои первые публикации на бумаге произошли не слишком рано – в мои 22-24 года. Первая — в казанском детском журнале «Зонтик» на стыке девяностых-нулевых. Вторая — в номере 4/2002 журнала «Знамя». А в 2003-м у меня вышла первая книга в «НЛО»^[2].

 

— Вы писали сразу и прозу, и стихи? Или была только проза?

— Я писал точно так же, как пишу сегодня. У меня и стихи рождались, и рассказы, в них никогда не было много слов. На московской презентации книги «Огородные пугала с ноября по март», вышедшей в «АСТ» в 2019 году, отвечая на такой же вопрос из зала, я приподнял свою книгу и сказал, что это не что иное, как молитвенник, замаскированный под прозу и стихи. По сути, моя литература, да, это такой чистый молитвенник, горячие тексты на взлет, полет и посадку. Понятное дело, что молитвы и кличи — это тексты храмового назначения, и длинными они не бывают. О храмовой функции моей литературы я впервые услышал от своего друга – польского филолога Кшыштофа Тычко, переводившего несколько моих вещей на польский язык вместе со своими студентами в Познанском университете. Сам я годами напролет формулировал это схоже. Для меня храм — это Мир живых. Я пишу для того, чтобы любая жизнь длилась подольше, и чтобы живым было побольше пользы от моих слов, чтобы мои книжки кому-то пригождались, ведь они мне самому помогают и очень нужны. Я нахожу и трачу ровно столько слов, сколько необходимо, чтобы быть понятным, по крайней мере, на эту тему, на этот день и час. И мало, и много, и средне – в моем понимании. Две мои повести – «Овсянки» и «Уключина» – имеют в рукописи по 28 страниц каждая, причем моей узкой полосой набора и местами со стихами внутри. И для меня это действительно повести. А кое-кто из читателей – я сам слышал – называет «Овсянок» романом.

В последние годы я стихов, наверное, пишу чуть больше, чем прозу. Хотя… по-прежнему пополам. Очень люблю поэзию Весы Сергеева, и только-только обретя его, сразу же захотел, чтобы его стихов родилось больше, чем цикл «Декабрь» из повести «Овсянки», с которого этот поэт у меня начался. И я относительно недавно написал Весой Сергеевым цикл «Канистра», цикл «Филармония» — они есть как раз в сборнике «Орден Кубышки», с которого мы начали разговор. И прошлым летом появился четвертый его цикл «Всеволод плюс Света». Его вообще почти никто не видел, кроме пятерых-десятерых моих близких людей, он пока что не опубликован. Я тяну из небытия в бытие литературу Весы Сергеева. И литературу других своих героев-авторов. Всю свою литературу. Мне это в удовольствие, ведь художественное письмо – это тихое жречество, очень нежное, хрупкое, веселое, грустное-прегрустное, все вместе.

Мои стихи и рассказы не превращаются в средства к существованию – так, чтобы сразу из-под пера. Однако в основе абсолютно всего, что я делаю – сотрудничество с кино, театром, преподавание, консультирование – всегда лежит моя поэзия. Практически весь круг моего общения личного и рабочего за последние 25 лет, не считая кровных родственников – это люди, которые среагировали на мою литературу, и мы сблизились. В основе моей деятельности всегда малословная, бесплатная поэзия – и в ней сгенерировано абсолютно всё. Ее ценят все мои соавторы и слушатели.

И, с одной стороны, я всегда стараюсь увернуться от всех работ, потому что это абсолютно отвлекающий фактор, то, что забирает меня у литературы, моя литература плачет, заброшенная, просится наружу, а мне некогда ее писать. Это может длиться месяцами, одиннадцать месяцев из двенадцати, и мне это совсем не нравится.

Но, с другой стороны, я уже много чего написал. Поскольку пишу коротко, с ладошку, две ладошки, пол-ладошки, и при этом высказываюсь максимально исчерпывающе в каждом таком ладошечном тексте – я много до чего успел дотянуться, много о чем рассказать. Вся моя литература, пожалуй, уместится в не слишком толстый двухтомничек — вроде как у меня давно уже ощущение, что и хватит. Дальше я пишу просто потому, что мне важно делиться любовью, ее никогда не бывает много, она никогда не бывает лишней. Мне важно не столько распаковать ту или иную тему, а чтобы в Мире было больше любви, тепла, воды, света. И раз у меня есть к письму способности — ставить самому на паузу их грешно, неправильно, потому что всё и так прекратится, когда жизнь будет таять и растает. Я и так уже хоть и не старый, но можно быть и помоложе меня.

 

— Видимо, с этим связано то, что вы развиваете некоторые ваши темы от цикла к циклу и создаете новые от своих прежних, полюбившихся вам героев-авторов? Об огородных пугалах, например, вы пишете уже третью часть?

— Пишу ее, да, вынашиваю лет 15, наверное. Вы все правильно говорите, я очень сильно люблю своих героев-авторов, мне не хочется с ними расставаться, и я стараюсь по возможности этого не делать. Когда писал, допустим, летнюю, первую часть об огородных пугалах, о том, как они живут в теплом полугодии, я сразу же понял, что нужно писать цикл, где пугала, их друзья и весь Мир вокруг них будут существовать в холодное полугодие, а мы все на это посмотрим. И увидим, что зима еще нежнее, трепетнее, чем лето…

Мне столько удовольствия доставляют собственное письмо и конкретно «Огородные пугала», я очень много улыбался, когда писал их в середине нулевых, по сути 20 лет назад. Я был тогда повеселее человеком. И действительно закрыл весь календарь циклами «Огородные пугала» и «Огородные пугала с ноября по март». Но разве календарь – единственная мера? Я сформулировал, как могла бы называться третья книга, если Бог позволит мне ее написать – «Огородные пугала не умеют прощаться». Этот цикл начинается с того, что к писателю в свитере, работающему дома темным зимним вечером, полуподвохом врываются несколько десятков окрестных пугал в крайне свирепом настроении, хватают его за горло, чуть не поколачивают и говорят: «Мы узнали, что ты больше решил о нас не писать! Прибьем!». Ну, а он чуть ли не со слезами им говорит: «Что вы! Ваши сведения не верны, я и сам рад писать о вас и о нашей дружбе». Дальше они все вместе скачут по дому на табуретах и стульях, играют в очередную музыкально-танцевальную игру, горлопаня песню «Обскакал я прусскую землю», это латышская народная. С этого примерно начинается книга. Там очень много всего, и грустного тоже. Я когда пишу – улыбаюсь от удовольствия, и собираю слезы большой зеленой косынкой, которую заранее вешаю себе на плечи.

Или вот Аист Сергеев, который написал «Овсянок» в ноябре-декабре 2006 года. При жизни он был фотографом, а за ее пределами, став бессмертным, неожиданно открыл в себе писательский талант. Получилась повесть сразу обо всем. Я называю «Овсянок» своим личным «Дао дэ цзином», потому что это для меня Трактат о чистоте, обо всем самом важном. Там ответы на все самые главные для меня вопросы. Зачем же мне с Аистом прощаться, когда он только родился? Более того, в «Овсянках» появился не только прозаик Аист, а еще и поэт Веса Сергеев, его отец, в которого я сразу же влюбился. Мне очень хочется, чтобы их литература длилась. Я уже потом начал отдавать себе отчет, что по сути создал мерянскую литературу – одного поэта и одного прозаика – хотя об этом заранее не думал ничего, цели такой перед собой не ставил. Так зачем мне ее бросать – любимую и новорожденную? После «Овсянок» я написал Аистом рассказы «Снежные подорожники» и «Луманзе / Снегурочку», он набирает библиографию… Точно так же с Весой Сергеевым, который очень похож на меня. Он, кстати, не стал бессмертным, как Аист, у Весы Сергеева есть годы жизни, он умер и исчез из этого Мира. И я, когда пишу Весой Сергеевым, пока не знаю, что делать с этой его смертью – видимо, ничего. И все его новые циклы я пока что отодвигаю в границы его взрослой жизни, а прожил он 64 земных года, с 1937 по 2001. Я обрел эти даты во время работы над циклом «Филармония». А в цикле «Канистра» есть с Весой Сергеевым интервью — первое и пока единственное из обретенных.

Я очень люблю литературу, и мне хочется, чтобы ее было как можно больше. И пусть ее, рожденной через меня, будет даже больше, чем мое собственное имя. Пусть мои герои-авторы с их голосами бытуют, пишут. И кто угодно еще может появиться – у меня есть некоторые книги в работе, где другие имена могут впервые прозвучать. Пусть они будут, и пусть я буду к этому причастен. Когда любишь, хочешь побольше быть вместе, не расставаться вообще или видеться почаще, если невозможно все время. Я со своими любимыми героями-авторами или темами дорогими мне, как огородные пугала, как Верхний Услон на горе напротив Казани, не собираюсь расставаться. Жалко только, что пишу в разы меньше, чем хотелось бы. Но пишу.

Пишу и третью книгу о Верхнем Услоне. «Верхний Услон и садовое общество Пион» называется. Первые два цикла из начала нулевых годов — «Верхний Услон» и «Верхний Услон плюс Франция» – это стихи другого моего героя-автора, Валентина Кислицына, который там живет, биолога по образованию. Но цикл про Пион будет авторства Дениса Осокина, я приехал к Кислицыну в гости посреди лета помогать строить беседку, мы ведь друзья, приехал со своего казанского низкого левого берега Волги на его высокий услонский правый… Кстати говоря, несколько стихотворений из этого цикла есть в бумажной книжечке «Орден Кубышки», и в интернете кое-где я раньше публиковал их…

 

— Спрошу еще о «Ящерицах набитых песком». Вы их сами считаете прозой или стихами? И как вы работали в этом случае с размещением текста на пространстве листа?

— Это проза. Как всегда у меня – пограничная. Но проза. И при необходимости этот рассказ можно напечатать не узко, а по всей ширине страницы, так было, кажется, в моем сборнике от АСТ. Но в рукописи я писал эту вещь с максимально узкой полосой набора, как поэму – поэтому у вас и возник такой вопрос.

Я иду по своим внутренним навигационным приборам, как уже говорил, и полосу набора для каждого своего произведения задаю в рукописи заранее и вручную. Пустоту по краям я называю воздухом. Это очень важный рабочий термин мой. Воздух мне совершенно необходим. Как мы знаем из физики – без него нет горения, а от себя прибавлю, что в моей и не только моей литературе воздух нужен для максимальной пристальности взгляда, выпуклости слов и нашего внимания к словам по отдельности и к тексту в целом. Когда воздуха много, а слов меньше – ты ими даже любуешься, вплоть до этого. Чистый сакрум – всё, как я люблю. Да что я так сложно объясняю! – вот стихи всегда так записываются и подаются – среди огромных воздушных запасов. А у меня как можно больше воздуха нужно и стихам, и предельно поэтизированной прозе. Но в прозе можно воздуха и убавить, если есть полиграфическая надобность.

Я с начала нулевых, как купил себе с премии «Дебют» свой первый компьютер, по возможности работаю за столом на экране, потому что мне нравится, как организован экран, я люблю стройность. И я всегда, когда сажусь писать новую вещь в идеальных для себя условиях, делаю для нее уникальную полосу набора, в среднем 10-12-14 см. А в «Ящерицах набитых песком» полоса набора в рукописи 5 см. Я чувствовал, что абзацы должны быть похожи на ящериц – гибкие, тонкие, пламенные и влажные от слез.

Но у меня при себе на всех рабочих поверхностях, во всех карманах, сумках и рюкзаках имеются и ручки-блокноты – в них я пишу в дороге и на улице, хоть бы и по пути в магазин рядом с домом или дома, когда нет смысла включать компьютер. В телефон пишу тоже. И в электронную дощечку для рисования.

Когда я пишу цикл, где скорее всего или точно будут и песни, и стихи, и проза – я задаю для него единую общую полосу, сантиметров 12. И когда идет стихотворная глава, я поджимаю ее вручную, переставляю бегунки. Это несложно и тоже все естественно. Когда дело доходит до верстки на бумаге и в интернете, конечно, возникают сложности, поэтому меня верстать очень долго и сложно. И я, если соглашаюсь на публикацию, на книгу – с самого начала заручаюсь обещанием издателей, что мы не будем спешить, а даже если и будем, всю правку внесем, как нужно, и с верстальщиком я смогу работать, сколько понадобится, пока мы не придем к совершенству. И мой вечный глубокий поклон издательствам, дававшим мне такую возможность. Это техническая изнуряющая работа, монотонная, я месяцами этим занимаюсь, когда мы делаем бумажные книги. И всякий раз обещаю себе больше с бумагой никогда не связываться, а сделать свой сайт и всё вешать там. Как и обещаю себе не давать больше интервью, а то мне приходится говорить одно и то же даже не годы, а десятилетия напролет, я от этого ощущаю себя по-инопланетянски, целлулоидовой коробкой из-под мыла, а не человеком разумным.

 

— Вы опережаете мои вопросы. Когда я читал, прямо думал, как строилась работа. Дизайнер сверстал, и потом вы поверх уже смотрели своим глазом, какой визуальный облик, чтобы было именно так, как вы видите книгу?

— Не должны нарушаться какие-то базовые вещи. Должна быть стройность, не должно быть никаких лесенок, прыжков, обглоданных по краям строк и абзацев, ничего не должно съехать, поломаться. Переносы могут быть – да. Но если они встали грубо, то неуместны тоже. То есть и переносы приходится проверять.

Правка идет всегда вручную, и это такие дебри! У всех авторов, разумеется, не только у меня, просто у меня всё максимально долго и сложно. Мы с верстальщиком и дизайнером прорываемся-прорываемся, медленно-медленно-медленно… И потом однажды из этих джунглей вырубаемся прямо к берегу океана, и джунгли оказываются позади – отправляем книгу в печать. Но это настолько много высаживает времени и сил… Прорубаться в джунглях – это вообще не по мне занятие, во всяком случае в моем настоящем. Хочу все вешать в интернет, сделать свой сайт наконец, о чем я мечтаю лет двадцать пять. При интернет-публикациях тоже надо прорубаться – зато повесил, и навсегда. С другой стороны, бумажные книги – это для писателя дети. Этих детей у меня семеро, хорошее число. А еще интернет-публикации можно снести в два нажатия или парализовать чьей-нибудь волей, что меня тоже тревожит. Так что плыть мне по течению, похоже, в этих вопросах…

 

— А на каком этапе создаются рисунки, графика, визуальные элементы? Вы просите дизайнера или сами их делаете?

— Я всё делаю сам, сразу, во время письма. Вы заметили, что этого бывает у меня крайне мало? Я редко что-то подрисовываю или монтирую текст с графикой, потому что литература — это черные слова на белой бумаге. Текст посреди воздуха — это исчерпывающая картина, абсолютное совершенство. Моя литература не стремится к тому, чтобы быть проиллюстрированной. Сложно себе представить картинки в Псалтири, например. Абсурдно даже. А моя литература — это моя личная Псалтирь.

Иллюстраций у меня наперечет. Это картинки в цикле «Анна и революция. Вятка. 1918», я писал ее изначально черной тушью на сложенных пополам листах А4 в 1999 году – сразу и писал, и рисовал. Это две кругленькие одинаковые птички-овсянки, шарики с клювами. Такую птичку нарисовала моя дочь 2000-го года рождения, ей 26 лет будет в августе. Когда я писал «Овсянок», ей было шесть лет, я увидел среди ее рисунков эту птичку и подумал – как здорово! Я решил ее удвоить и взять прямо на титульный лист рукописи, потому что у меня как раз пара овсянок. Это было правильно, бонус такой от Судьбы, вдобавок из-под руки моего ребенка. Автор повести не я, а уже потусторонний Аист Сергеев, и откуда он взял этот рисунок – не ведает никто. Птицы там мало похожи на природных овсянок – они какие-то и здешние, и нездешние, больше нездешние, самое то!… «Овсянки ведь крупные дутыши – не зяблики, не чижи». В общем, эта картинка Анина (дочку зовут Аня) меня к себе потянула. И я ее взял на борт.

В книге «Утка на барабане: свадебная колыбельная, исполняется на русском и чувашском языках, у оврага» есть собственно утка на барабане – на титульном листе и в конце. Это тоже Анин рисунок, только ей уже было тогда девять лет. И она, зная мою любовь к водоплавающим птицам, частенько мне их рисовала в те годы, дарила открытки с ними на праздники. Нарисует просто так, вырежет – и в ладонь или куда-нибудь подсунет мне картинку. Этим она без слов говорила мне: «Не грусти». Однажды нарисовала утку, танцующую на барабане. Ну и образ! Была даже под рисунком подпись такая у нее. И я ровно в этот момент решил написать книгу с таким названием. Для себя сформулировал так: утка на барабане – это невеста, а когда она без барабана – жена. Картинку отсканировал, подпись отрезал, уменьшил, поместил на титульный лист. Герои рассказа хотят пожениться, при этом не чувствуют себя в силах это сделать и едут в паломническое путешествие со Среднего Урала в Смоленскую область, из поселка Староуткинск на реке Чусовой в поселок Селезни на Западную Двину, чтобы по пути здороваться со всеми реками, гладить друг друга и по приезду в Селезни попросить разрешения у Полярной звезды на брак. Картинка в случае с этим произведением была для меня той самой «эврикой!».

Еще есть фотография Отличницы в рассказе «Отличница». Единственное фото в рукописи во всей моей литературе. Это моя дочь, ей там восемь лет, почти девять, только что закончила второй класс. Она в красно-желтом аквагриме и белом ободке, очень грустная, поссорилась со мной, но мы вот-вот помиримся, сидит посреди травы, а время – переход мая в лето. Рассказ я написал летом-осенью того года. Позднее я распечатал эту фотографию в формате А4, купил а ИКЕА зеленую рамочку, вставил – и она у меня живет в доме, я даже перевожу ее из квартиры в квартиру и беру в поездки, если уезжаю надолго. Рассказ «Отличница» был во всех моих сборниках, начиная со второго. Всегда верстальщики убирали фотографию, а я был к этому абсолютно готов и никогда не просил, чтобы было иначе. Рукопись – это одно, бумажная книга – другое. Но когда мы правили верстку при подготовке сборника «Уключина», вышедшего в «Альпине» в 2024 году – я с изумлением увидел, что альпиновцы фотографию не убрали, а нашли способ ее сохранить: они ее увеличили, сделали полупрозрачной и подложили под текст на первой странице рассказа. За это им тоже от меня вечный поклон и бесконечное восхищение, и Аня порадовалась.

Любая графика у меня – редчайшая гостья, и у каждого элемента своя история.

В паре стихотворных сборников Валентина Кислицына есть в конце логотип: Р.С.Ф.С.Р. изд-во ‘Уключина’. Это мое внутреннее издательство, я его создал внутри себя давным-давно. А три года назад писательница Таня Климова заказала и подарила мне такую печать, к ней подушечку и зеленые чернила. Теперь я ставлю ее на книгах и бумажных письмах вместе со своей печатью-уточкой, которая со мной двадцать три года.

Еще в повести «Уключина» есть картинка, уже из-под моей руки. Зонтик под зонтиком. Зонтик-мальчик широко раскрыт над нераскрытым Зонтиком-девочкой, нераскрытая девочка смотрится как бы в платье. Эту картинку я нарисовал к своему раннему, но очень серьезному рассказу «Счастье Зонтика», мне было тогда 15 лет, и я учился как раз тогда в десятом классе упомянутого выше Академического колледжа при Казанском университете… Рассказ, безусловно, из ранних, я его не печатал и не напечатаю, но сам очень-очень им дорожу. Граница между личной-архивной литературой и актуальной-публичной у меня проходит примерно по возрасту 19-20 лет. Картинка эта висела у меня в моих комнатах в общежитиях Варшавского университета в годы 1994-1996. Я никогда не забывал о ней и нашел ей место в повести «Уключина», которую вынашивал половину жизни с польских тех времен. А еще прошлым летом мы сняли на моей даче с моими друзьями очень интересный фильм, сейчас монтируем, и эти зонтики на картинке тоже туда взяли.

 

— «Уключина» – это, наверное, один из самых важных ваших текстов. Можете про него рассказать? Сколько вы его писали, как он строился?

—Я это слово, этот пароль — уключина — люблю с начала своей жизни, прямо как сознание пробудилось. Я родился и вырос на больших сильных реках: Казанка, Волга, Кама, Свияга… И у всей моей обширной родни были самые разные лодки, все мы жили на берегах. Родители у меня с Камы – мама из города Чистополь, папа из города Чайковский. В Казань они приехали учиться и работать в 1970-е, там уже родился я. И меня с рождения до самостоятельности постоянно пересаживали из лодки в лодку – какие-то с моторами, какие-то большие весельные, какие-то маленькие резиновые. И везде были уключины. И слово это рядом со мной звучало. Оно во мне сразу аукнулось, я полюбил его с первого слышания и крепко запомнил. Рос – и любовь к уключине росла вместе со мной, мое личное ее почитание, вера в нее как во что-то главное, таинственное и красивое бесконечно, как в точку упора, да. Мне всегда казалось, что уключина – это гораздо большее, чем устройство для держания весла, хотя и этот прекрасный смысл мы берем тоже. Когда заканчивал школу – уже хотел написать что-нибудь об уключине, а курсе на первом-втором сформулировал для себя, что хочу быть автором такой повести, пусть бы и единственной в жизни. С того времени и происходят самые первые строки повести («Потерялась – и нашлась не сразу…», почти все слова под цифрой 1) и самые последние строки («А где уключина? А уключина – где-то. Едет, едет на велосипеде. Едет, едет на велосипеде»). Дальше я стал думать о том, как и что написать об уключине – и думал лет двадцать пять. Это я  называю словом «вынашивать». И некоторые книги вынашиваю очень долго.

А вот «Овсянок», например, я сел и написал за месяц – после того, как в одно ноябрьское воскресенье на птичном рынке в Казани увидел пару овсянок у деда-птичника. Не купил, ушел домой без них, только с фразой продавца: «Овсянки – триста рублей пара». Птицы меня потянули, я долго думал, купить их или нет, но дома тогда было очень тесно, много людей и других животных, и зачем мучить этих птиц, куда их поставить? под стол? так даже и там стояли коробки и полным-полно всего… Я подумал, что сейчас приду домой и начну писать книгу с названием «Овсянки», которая начнется с того, что герой, в отличие от меня, этих птиц купит, принесет домой, а дальше мы увидим, что из этого получится. То есть «Овсянок» я почти не вынашивал, а «Уключину» вынашивал лет двадцать пять. И долгие годы с 2006-го я был автором единственной повести «Овсянки» (в этом году ей исполняется 20 лет), до появления повести «Уключина» летом 2021-го. Вышло так, что моя первоначальная мечта из стыка школы и университета в середине 90-х сбылась! Повесть «Овсянки» написал Аист Сергеев, а первая и единственная на сегодня повесть Дениса Осокина – это «Уключина».

Я одинаково люблю всё, что написал и опубликовал. Но еще в 2010 году в интервью Сергею Анашкину и журналу «Искусство кино» я сформулировал, что если прямо сейчас перестать жить и отправиться на Высший суд, где нужно показать, что в жизни ценного сделал, а руки только две, и можно взять в каждую руку лишь по одному тексту, то я бы в левую руку взял «Анемоны», а в правую — «Овсянки». Когда в 2021 появилась «Уключина», я стал добавлять, что в левую руку к «Анемонам» беру еще и «Уключину». Немного схитрил бы и между пальцами ее вставил (показывает жестом).

Я и сам живу свою жизнь с Уключиной в обнимку. Это один из моих старших паролей. И в повести герой-автор очень быстро договаривается до того, что Уключина – это по сути имя Бога, одно из его имен, и что этим словом и должно и могло бы называться все самое лучшее, самое дорогое. А еще там много моего личного купания в языках, прежде всего в славянских, потому что именно это купание у меня самое первое и с тех пор непрерывное – я ведь, повторюсь, филолог-славист по образованию и по умениям. Там эпиграф на польском, словацком и русском языках – «я счастливый человек, да». Когда я писал – не знал, что повесть «Уключина» окажется прощанием со славистикой, потому что теперь славистика не то чтобы схлопнулась, но она или близко к тому, или происходит без нас. В «Уключине» вообще очень много пророчеств, от которых у меня теперь ползают под кожей ледяные жуки. И премьера ее состоялась в журнале «Лиterraтура» 1 февраля 2022 года. Кстати, по-польски уключина – дулька, чудесно и нежно и весело. А словаки, кажется, пользуются английским словом.

 

— Получается, дулька для волос — это тоже уключина. Ключ для волос.

Да-да-да. Но я об этом узнал уже после написания повести и улыбнулся.

«Уключина» — очень врачующая сердце вещь, хотя сильно грустная, сильно о том, что человек живет свою жизнь один, экзистенциальный трактат целиком из моих слез и немного улыбок. Жить в обнимку с уключиной – это жить в обнимку со своей поэзией. Или с любыми другими точками упора, если ты не поэт. Но сам для себя я других не знаю.

Поэзии человек больше всего верит. Поэзия ничего специально не доказывает, никуда за собой не зовет, но руки помощи, исходящие от нее, — самые сильные и надежные. Неоспоримые, что важно. Они сильнее, чем руки религии, философии, психологии, законов социальной жизни и всякой межличностной близости. Вторые по силе руки – это руки науки, я считаю. Или не вторые, а параллельные. Просто у искусства рук количественно больше. Я и сам постоянно за эти руки держусь – через любимых авторов, через произведения мировой культуры, каждый петроглиф тянет тебя и помогает не меньше, а больше, чем твои родители, жена или муж или дети, хорошо бы только эту помощь уметь принимать. Сам я стараюсь своим письмом побольше ставить осветительных приборчиков на штативах, на прищепках, протягивать гирлянды, подкручивать лампочки, чтобы было чуток посветлее, и поутешительнее нам жилось, потому что жить, быть человеком в социуме — это очень сложно. Сложно. По мере протяжения отдельно взятой жизни становится не легче, а сложнее и сложнее. Но других вариантов нет.

^[1] С 26 по 29 октября 2023 года в Москве проходил Всероссийский форум с международным участием «Художественный мир А.Н. Островского. Литература и театр, традиции и новаторство: к 200-летию со дня рождения писателя». Заседания секций прошли в Институте мировой литературы имени А. М. Горького РАН и Государственном институте искусствознания Министерства культуры Российской Федерации. Денис Осокин завершал первый день форума, представив слушателям свои произведения «Клюквенное лето», «Календарь», отрывки из повести «Овсянки» и «Луманзе / Снегурочка».

^[2] Первый печатный сборник Дениса Осокина «Барышни тополя» был опубликован в 2003 году издательством «Новое литературное обозрение» в серии «Soft Wavе», состоял из 20 текстов.