Выпуск №24
Автор: Ольга Девш
О книге: Батурин Макс. Гений офигений / Макс Батурин. — М.: Выргород, 2024. — 242 с. — (Поэты антологии «Уйти. Остаться. Жить»).
Книга героя антологии «Уйти. Остаться. Жить» Макса Батурина. «Гений офигений» — это избранное, что состоит из семи частей, куда вошли тексты из сборников и циклов, которые Батурин собственноручно составлял и, отпечатав на пишущей машинке требующееся количество экземпляров (от шести до десяти страниц), дарил друзьям. Составители постарались выстроить композицию так, что все части примерно пропорционально содержат и свойственный рок-культуре «мы-манифест», и усвоенный из общественного спертого воздуха дух сопротивления, обряженный в едкий свифтовский смех, и психоделический сюр, и чувственную лирику. Последней всё-таки больше. Она способна растрогать простыми словами, когда кажется, что чувства лирического героя —море, заключенное в тесные речные берега.
Золотые звёзды падают с неба
в твои тёплые ладони
оставляя на них
маленькие светящиеся блёстки
Знаешь что это?
Это мои поцелуи
которые я не успел дать тебе
мой ангел
за весь этот короткий и длинный
срок
(Из цикла «Стихи Анжеле из сумасшедшего дома»)
Из предисловия книги, написанного другом поэта Андреем Филимоновым[1], процитируем ёмкий первый абзац: «Герой моего рассказа, Батурин Максим Александрович, поэт, журналист, мемуарист, президент Всемирной ассоциации нового пролетарского искусства, коллекционер, меломан, демонстратор пластических поз, разносчик телеграмм, защитник белорусского языка, певец рок-н‑роллов, художник-абстракционист и самсебяиздатель, родился в Томске 9 января 1965 года. Служил в армии, учился на историческом факультете Томского университета, лечился в Институте психического здоровья, трижды был в реанимации, дважды — в законном браке, произвёл на свет троих детей (на официальном мемориальном сайте поэта[2] сказано о двоих ― прим. О. Д.). Ушёл из жизни 26 апреля 1997 года». А еще наш герой просвещал молодежь, раздавая знакомым и желающим составленные и напечатанные ним сборники поэтов Серебряного века, акмеистов, дадаистов, имажинистов, организовал из себя, Андрея Филимонова и Николая Лисицына «Общество левых поэтов», коллекционировал множество бесполезного, но любопытного, как бы сегодня сказали, лута: газеты и журналы советских республик на родном языке, памятные значки по любому поводу, виниловые диски, винные этикетки с обязательной подробной историей распития каждого напитка. И пел, и хулиганил… Не жизнь будто, а тотальный энвайронмент. Граница между искусством и реальностью для Макса Батурина была очень зыбкой, порой и вовсе словно стиралась, отчего даже публичные скандалы выходили в духе имажинистов. Но в стихах границы трансформируются в сомнения, в уязвимость из-за подозрений в ненадежности рассказчика: «Лечу ли? Падаю ли? Плюнут с колокольни? / В руках отпиленных остались небеса…» Для Батурина вопрос уверенности в себе, в том, что он видит, и том, что ему видится, очень болезненный, поэтому его стихи не просто должны отрефлексировать состояние и переживания, а зафиксировать с дневниковой избирательной точностью их изменения:
К счастью пошёл дождь
иначе я не ручался бы за себя
а так стало можно
спокойно стоять раскрыв рот.
Тонко слышится сологубовское:
Оставь селенья, иди далёко,
Или создай пустынный край,
И там безмолвно и одиноко
Живи, мечтай и умирай.
В литературоведческом очерке, венчающем сборник избранных стихотворений Батурина, поэт и критик Ольга Аникина разносторонне проанализировав антропологию Батурина-поэта, пришла к выводу, «что ранняя смерть поэта, какой бы она ни была, в контексте разговора о наследии автора, о его поэтике и о его голосе не может рассматриваться ни как самоцель, ни как способ реализации определённого типа биографии. Эта человеческая трагедия просто сужает тот временной промежуток, в течение которого работал автор, и не позволяет нам смотреть на его работу с прицелом долгосрочного её развития. Смерть консервирует наследие поэта в определённом временном периоде, на том самом «узком месте», о котором, может быть, и писал Макс Батурин». И добавим: жил на том самом «узком месте».
Но вернемся к поэзии Батурина и зададим один вопрос, но повторим его многократно: почему? Почему под внешней маской рок-н-ролльщика, балагура, шоумена, акциониста-провокатора не разглядели лирика? Особенного лирика. Раблезианского человека, который слишком огромен, гипертрофирован, чтобы погрузить свою сущность в один какой-то образ, и ему проще мигрировать из роли в роль ― «Под глазами лёгкая тень. / Отчего — бог весть… / В одном глазу антонов огонь, / в другом — Песней песнь», ― раскладывая себя на составляющие. Почти никогда полностью не сходятся с оригиналом новые амплуа, обязательно что-то выпадает: «и не было ни вдохновения ни страсти / ни бога ни доброты ни тепла / мы целовались в объятиях потому что вместе / мы не могли себе позволить плакать». Лишь любовь едина, хоть женские имена в посвящениях и разные. Лирика Батурина не направлена на «облагораживание полового чувства» (Чехов), наоборот, она предельно честна в порывах, чиста в стремлениях, и потому лирический герой ― равно автогерой ― только когда любит, когда влюблен, успокаивает свой страдающий хроническими метаморфозами мир, ведь душа поэта концентрируется на любви и полагается на нее.
Мои мысли — это их слова,
это мои слова. Которые придумал не я,
а я — это чья-то любовь к тебе,
я — это любовь, и к тебе именно.
(«Стихи без названия, посвящённые Тане Олеар»)
В поэзии Батурина ошибочно ориентироваться на отдельные строчки. Как только их вычленяешь, выносишь из тела стихотворения, они будто выходят из игры, теряют ту частицу смысла, которой наделены в цельном тексте. Если с головы, допустим, Гамлета упадут несколько волосинок, это будет означать, что перед нами не совсем прежний Гамлет? Вряд ли. А волосинки будут самостоятельными и сознательными единицами мироздания, отделившись от носителя? Нет. Так и со стихами Батурина: извлекаешь строчки и получаешь или обломки абсурдности, или реминисценции (в лучшем случае) ― а целиком стихотворение складывает себя иначе. Преобладающее отсутствие знаков препинания и частые анжамбеманы делают текст почти бесшовным, и по мере чтения, словно в шахматном порядке, возникают и тут же исчезают вещи, части тела, состояния. А потом ― чуть встряхнув, стронув! ― снова появляются видоизмененными, как узоры в калейдоскопе. Поэтому Батурину нужен был Тот, Кто всегда любит всех. Он как никто упорядочит, вернет к началу, воскресит:
Господи
дай собрать
всё обратно
всё воедино
стать собой
Дай жить
с Тобой в сердце
Поэтому даже смерть Батурину могла казаться вызовом жизни. Как шоковая терапия, возможно, но не культ. Оттого-то в «Гении офигений» витальность ― странная, отчаянная, шантажирующая и блаженная, но витальность ― ощущается сильней, чем саморазрушение. По совпадению Алла Горбунова в «Поэме про аленький цветочек, потерянный грош и тонкую бересту» говорит о похожей истории:
потому что это такой прикол:
понаписать всякой х..ни –
а потом умереть.
и люди думают,
что от тебя там типа что-то осталось,
вокруг чего можно устроить
какую-то движуху,
чего-то там издать,
о чём-то там пиздеть,
а у тебя тут белые говорящие птицы
с глазами на крыльях,
о которых мы в общем всю жизнь и писали
свою х..ню.
«Гений офигений» — это про очень сильные удивления. Друг Макса Батурина сравнил его с говорящим попугаем в сибирских снегах. Наверняка поэт оценил бы образ, да еще изобразил бы что-нибудь голосом Хазанова в роли Кеши. Он удивлял яркостью творческой натуры и удивлялся тусклости отклика. И получалось, по-обыкновению, как у Шкловского: «Строим между миром и собою маленькие собственные мирки-зверинцы. Мы хотим свободы».
______________________________________
[1] Внесён Минюстом Российской Федерации в реестр иностранных агентов.