МИРЫ АННЫ АЛЬЧУК — Артикуляция

Составление и предисловие Татьяны Данильянц

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Прошло семнадцать лет с ухода нашей коллеги и подруги Анны Альчук (28 мая 1955 – 21 марта 2008), одной из самых ярких фигур литературно-художественной сцены Москвы 1990-х – 2000-х годов. Ане, Анечке (так до сих пор называют ее близкие друзья) в этом году исполнилось бы семьдесят лет. За свою достаточно короткую жизнь ей удалось сделать многое: поэтические книги, выставочные проекты, книга интервью, многочисленные научные и эссеистические публикации. К сожалению, начиная с 2012 года и под сей день, ее имя практически не фигурирует в нашем культурном обиходе: ее поэтические книги не переиздаются, художественное наследие не изучается, научные статьи и эссе не воспроизводятся. Заметным событием стал выход в 2013 году книги ее мужа, философа Михаила Рыклина, «Пристань Диониса» (М.: lettera.org, Издательство «Логос»), отчасти проливающей свет на жизнь, творчество и смерть Анны. В 2015 году в журнале НЛО вышла рецензия на эту книгу профессора славистики, германистики, иудистики и киноведения в Университете Флориды (США) Драгана Куюнжича в переводе Александра Скидана. С тех пор тишина. Лишь редкие, эпизодические упоминания ее имени и такое же редкое цитирование ее работ. Не будем останавливаться на возможных причинах этого забвения. Скажем только, что в книгу «Про литературу. Литературная критика. Коллективный сборник» (2024, Московский союз литераторов) было включено интервью литературоведа Эсфирь Коблер с писательницей и литературным критиком Татьяной Михайловской, посвященное Анне Альчук («Портрет на фоне. Вспоминая Анну Альчук»). Коллеги из сетевого журнала Лиterraтура в этом году отдали должное круглой дате, опубликовав в майском номере (№ 229) небольшую подборку ее стихов «СВЕ-Т-ВЕРДЬ». 28 мая, в день ее 70-летия, в библиотеке Поэзии мы провели вечер-встречу «Голоса друзей» с мини-выставкой ее художественных проектов. Вечер собрал друзей и коллег Анны из разных городов и стран.

Все отчетливее становится задача по изучению и сохранению ее наследия. Серии шагов: будь то публикации в литературных, литературно-художественных или научных изданиях, переиздание ее книг, проведение вечером ее имени или научных собраний, посвященных ее творчеству, каталогизация ее работ и организация выставок, как и в целом, исследование ее архива, ставит конкретную цель: возвращение ее имени из полузабвения.

Будучи поэтом первой величины (хватит одной книги «Словарево», которую вполне можно назвать «поваренной книгой поэта-авангардиста рубежа 20-21 вв.»), интересным и острым концептуальным художником, обращавшим внимание на то, что ускользало от взгляда и анализа многих ее современников, тонким исследователем места женщины в постперестроечной России, Анна продолжает свою жизнь в своих произведениях и нашей памяти.

В подборку, названную мной «Миры Анны Альчук» (2025), вошли эссе и воспоминания тех, кто знал Анну долгие годы (а в некоторых случаях и десятилетия), дружил с ней и/или сотрудничал. Открывают материал воспоминания ее брата, фотохудожника Михаила Михальчука и его супруги, искусствоведа Екатерины Андреевой-Пригориной.

Татьяна Данильянц, поэт, кинорежиссер,
художник, исследователь культуры

АНЯ

Моя сестра Аня родилась на три года раньше меня на Сахалине, где по распределению после института работали наши родители-геологи.

В ранней юности она начала, как все девочки, писать романтические стихи, и наша фамилия "Михальчук" показалась ей тогда неподходящей к образу настоящего поэта.

Уже взрослой, она посмеивалась над этим, говорила, что теперь не стала бы менять свою фамилию, но все уже знали её как Альчук, и отказываться от псевдонима было уже поздно, да и не имело смысла.

Аня проходила через всю мою жизнь, как самый "старый" и близкий друг, хотя её творчество, особенно зрелое, было мне не близко, а её участие в феминистическом движении вызывало у меня только ироническую улыбку. Несмотря на многочисленные проблемы (а у кого их нет?) во взаимоотношениях с мужем, я всегда видел её заботливой женой, доброй и ответственной мамой и бабушкой. Очень сердечно она общалась и с моими детьми, своими племянниками — насколько я знаю, они сохранили о ней самые тёплые воспоминания.

Большая разность во взглядах не мешала нам с сестрой сердечно общаться, вникать взаимно в проблемы, помогать, переживать за неудачи, радоваться достижениям друг друга.

Я знаю, что Аню все любили за её мягкость и доброту, кажется, у неё не было врагов.

Но никто, кроме мужа, не подозревал, насколько она хрупкая и беззащитная, какие тяжёлые моменты у неё бывали временами. В это время она скрывалась от всех. Выяснилось это только после её трагической гибели.

Михаил Михальчук, фотохудожник

ПАМЯТИ АННЫ АЛЬЧУК

Мне до сих пор трудно выговорить про Аню – «была». Известие о том, что она ушла из дома и не вернулась пришло в Москву 22 марта 2008 г., когда мы весело праздновали день рожденья нашей младшей дочки Дарьи. Не погибла, а ушла, ее ищут, есть надежда, что найдут – это же Берлин, и все наши тревоги разрешаться радостью встречи. Наперекор реальности отголосок этого чувства притаился где-то в дальнем уголке души, наверное, оно о встрече будущей.

«Сестрёнка» – так нежно звал ее младший брат Михаил Михальчук. В довольно зрелом возрасте брат и сестра сохранили теплоту отношений, вынесенную из детства. Кроме того, их объединяли интеллектуальные интересы и присущее обоим творческое начало. А у Ани открылся еще и несомненный дар знакомить и объединять интересных людей. В гостеприимном доме действовал своеобразный творческий клуб, где встречались заметные люди московской артсцены 1990-2000 гг. Самые серьезные – друзья и коллеги супруга Ани Михаила Рыклина, известного философа. Авангардные поэты – Анины сотоварищи по творческому цеху, художники, фотографы, теоретики и практики феминистского искусства, нередко бывали и иноземные гости. В процессе этих непринужденных встреч обсуждались последние культурные новости, рождались идеи выставочных проектов, изданий, конференций. Анна очень ответственно относилась к жизни своего клуба, вела своеобразную хронику дружеских посиделок: фотографировала гостей, печатала фото, собирала в объемные альбомы, подписывала имена гостей, датировала события. В этом отразились приемы характерные для московских концептуалистов, с кругом которых Аня была очень близка дружески и творчески. Ее альбомы станут ценным фактическим материалом для исследователей искусства рубежа 20-21 в.

Свою летопись этих встреч вел и Михаил Михальчук, профессиональный фотограф. Многие гости стали героями его проекта «Многопортрет», обширной серии портретной фотоГрафики. М Михальчук работал не с документальным фото, а колдуя в лаборатории, выявлял сложные многослойные образы. Их художественная выразительность основана на смягченной, чуть размытой оптике, неоднородности фактуры и очень энергичном взаимодействии световых и теневых масс в пространстве кадра. Образ каждого героя складывался из целого ряда фотографий, составляющих пластическое и смысловое единство. Чередуя визуальные акценты и паузы, фотохудожник словно стремится преодолеть моментальность фотографии. «Многопортрет» — попытка не остановить мгновенье, а придать ему длительность и объемность, сохранить личность героев в динамике и многогранности.

Екатерина Андреева-Пригорина, искусствовед

Из проекта Михаила Михальчука «Многопортрет»

Анна Альчук

Михаил Рыклин

Игорь Макаревич, Елена Елагина

Генрих Сапгир

Герман Виноградов

Алексей Тобашов, Татьяна Антошина

Валерий Подорога

Виктор Пивоваров

АНЕЧКА

Один мой друг пишет о тех, с кем знаком, замечательные тексты, добавляет и пополняет, а в случае смерти героя записи превращаются в мемуар-некролог. Жаль, не смогу прочитать мой.

С Аней Альчук, Анечкой, мы познакомились, когда нам не было тридцати. Последний раз виделись лет 25 спустя, когда они с Мишей собирались уехать в Германию.

Но все мои воспоминания о ней — как кусочки мозаики.

Анина улыбка, смешливость, особенный ее смех. Это вспоминается прежде всего. Ее интонации, всевозможные совы, которых она собирала. И то, как она поправляет очки, прижимая их пальцем к переносице. Не помню ее ни рассерженной, ни угрюмой. Всегда эта трогательная, кажется — беззащитная — открытость. Гостеприимство. Воодушевление, интерес к людям. Стремление организовать, собрать, сплотить. Даже на водительские курсы мы с ней и Мишей ходили вместе, недалеко от их дома, Аня нас записала. Нервную тягомотину превратила в еженедельные радости.

Она была инициатором нашей первой женской выставки. Это был 1989 (1990?) год, галерея L*.

Подготовка к выставке была долгой. Мы встречались, это были не совсем деловые и совсем не деловые встречи. Выставка назвалась «Работница». Для первой из этих встреч я оставила дочь одну. Ей было лет 12, но впервые она укладывалась спать сама. Затем — тоже совсем необычно для нас — мы собрались в ресторане. Выставка была результатом этих встреч.

Анину работу на этой выставке можно, наверное, считать декларацией феминизма. Но и наши — мои, Лены Елагиной, совместная работа Иры Наховой и Елены Шаховской — рядом с работой Ани приобретали тот смысл, который в этот проект вкладывала Аня.

Анина работа была — старая газовая плита, открытая дверца духовки и внутри — разбитые, перевернутые хрустальные бокалы. В этом не было поверхностного пафоса: женская доля, обязательства быта, которые не дают творить и тд. Была необъяснимая тогда тревога. Физическая боль, ужас, травма — это так далеко от того, что было связано для меня с Анечкой — и тогда, и потом, до самой ее гибели. Но я точно помню, что эта ассоциация тогдашняя, не привнесенная позже. Тогда показалась мне дикой, да и сейчас не кажется вполне правомерной.

Анечка вспоминается часто. Ее поэзия, где слова и слоги сдвигались, как дверная задвижка, отпирая новые смыслы…

Вера Митурич-Хлебникова, художник

* групповая выставка (12.09.1990 – 03.10.1990) в московской L-галерее.

АННА АЛЬЧУК

Аня Альчук была, прежде всего, нашим другом: замечательным человеком, честным, порядочным, у которой всякая несправедливость вызывала глубочайшую рефлексию, и в результате такой особенности ее характера и произошло это несчастье, финальное, в ее жизни.

Я могу вспомнить те годы, времена, когда мы почти вместе с ней жили, это было в Париже, в т.н. Мезон Руж*, где они вместе с ее мужем, философом Мишей Рыклиным, жили в течении 2001 года. Этот период был как раз самый тесный…мы с женой ** могли подтвердить высочайшую степень ее духовной нравственной болезненной чувствительности: любая несправедливость вызывала в ней глубочайшее негодование. Бескомпромиссно она относилась к подобным проблемам.

Что касается ее творчества, то могу сказать, что вместе с Михаилом они создали такую концептуальную группу «РАМА»***. Это были перформансы, достаточно острые, поскольку и Михаил, и Анна, – люди интеллектуальные и остроумные, и вот эта концептуальная игра, которую предполагала сама структура этой концептуальной группы, — она была очень необычна, и в общем-то запомнилась нам на долгие годы.

То, что она брала интервью – тоже является ярким воплощением ее таланта, поскольку она собрала букет очень интересных, самых неожиданных авторов и интересных людей. Путем довольно необычного такого опроса ей удалось создать книгу, которая запомнилась мне и до сих пор вызывает глубочайшее сопереживание.

Как визуальных художник она тоже создавала необычные объекты, которые особенно в то время вызывали искреннее восхищение коллег, производили самое необычно и глубокое впечатление на зрителей выставок, в которых она участвовала.

Вы знаете, любое такое искреннее и волевое отношение к происходящему – вызывает всегда резонанс в обществе, в котором автор вращается.

Нужно сказать, что Альчук была одной из ранимых людей, которых я встречал. Она взяла на себя ответственность за все происходящие события того времени после той неудачной выставки «Осторожно, религия», когда ей предписали черт знает что. Но травма, которую она получила, была несовместима, можно сказать, с жизнью, и это привело к такому трагическому результату.

Это светлый был человек, очень редкий по своей силе внутренней, по своему духовному совершенству, и я думаю, со временем, ее имя будет все более выпуклым в нашем обществе и в круге художников и поэтов, который помнит о ней чрезвычайно ясно до сих пор.

Игорь Макаревич, художник

*La Maison Rouge – частный фонд современного искусства в Париже

**Елена Елегина, художница

***РАМА – эта анаграмма складывается из инициалов участников группы: Михаил Рыклин — Анна Альчук

АННА: ЧЕЛОВЕК И ОСЬ

Как-то Игорь Холин сказал: в те годы вся неофициальная Москва вертелась вокруг Мамлеева. Он говорил о 60-х. Проверить не могу: я нырнул в бурную жизнь неофициальной культуры во второй половине 80-х.

Хочется сказать то же об Анне Альчук (Михальчук), но нельзя: отнюдь не одна Москва вращалась вокруг квартиры Рыклиных (философа Михаила, её мужа, и Анны). На орбите "питерские" и "ейские", и западные, конечно. Но и осей вращения уже было в Москве немало. Неофициальная культура была таким многоосным калейдоскопом, динамическим фасеточным сложно устроенным организмом.

С Аней Альчук я познакомился в 80-х: тогда они ещё не переехали в квартиру у Театра Советской Армии. Помню, что в этой "новой" были необычные для москвичей красоты: арка между комнатами вместо двери, например. И много-много картин. Это были подлинники современников-соотечественников, в основном абстракции. Там, усилиями Ани было уютно приходившим друзьям и арт-приятелям. Центром притяжения и вращения их квартира стала благодаря вот чему: обаянию хозяйки. Она кого-то очаровывала, зачаровывала (знаю таких), кого-то просто притягивала хорошим отношением. Она уж точно не была интриганкой или завистницей — а ведь арт-среда — чего уж там — не самая стерильная.

Она читала свои стихи, делилась идеями, но "впускала" к себе людей и с совсем другими эстетическими предпочтениями. Да и наши с Аней предпочтения не всегда совпадали: они с Михаилом кренились в сторону концептуализма, я и Дарк* были "эпсилон-салоновскими"**. Их друг Владимир Ломазов и вовсе писал традиционные стихи.

Я встречал там своего хорошего знакомого и удивительного поэта Глеба Цвеля. Когда-то он учился гитаре у вдовы Иванова-Крамского. Позже в Германии он подрабатывал уроками. Это проникало в его стихи в неофутуристическом духе: он расставлял в тексте знаки, направляющие читающего в интонационных перепадах. В конце 80-х они с Аней и философом Михаилом запустили проект КИСИ — Клуб Истории Современного Искусства. Вот с ним у Анны был поэтический резонанс. Аня чуть ли не благоговейно относилась к его стихам. И не стеснялась говорить о его влиянии. Напротив. Потому, что эстетически была самостоятельна.

Проекты, самиздатские журналы появлялись с участием Ани то и дело. Помню "Парадигму". И "МДП" — тогда это звучало более двусмысленно, чем сейчас: тогда и раньше любимой темой интеллектуалов был маниакально-депрессивный психоз, это сейчас в ходу биполярка.

Ана и Миша нежно любили пару Ры Никонова*** — Сергей Сигей**** и их журнал «Транспонанс», выходивший тиражом 5 экземпляров. Их квартира была таким маленьким музеем литературных и художественных диковин. Этого очень не хватает.

Игорь Лёвшин, поэт, прозаик, музыкант

* Олег Дарк, прозаик, критик, эссеист

** Эпсилон-салон — самиздатский литературный альманах, выпускавшийся в 1985—1989 гг. в Москве Николаем Байтовым и Александром Барашом.

*** поэтесса и художница

****поэт и филолог

НЕИЗЫМАЕМОЕ ИМЯ

Место Анны Альчук в культуре? Оно обеспечивается и подтверждается нашей памятью о ней.

Вспомним посмертно опубликованные книги: сборник взятых Анной интервью, её «Собрание стихотворений», книгу М. Рыклина о её судьбе «Пристань Диониса»*… И ведь память жива не только в русскоязычном пространстве: свидетельства – включивший немецкие переводы сборник-билингва „schwebe zu stand“, немецкий опять-таки перевод книги М. Рыклина („Buch über Anna“), англоязычные статьи о феминизме и концептуальных проектах Анны Альчук…

Наконец, вот эта подборка. (Участвуя, рада возможности укрепить берега этой реки памяти, сохранить след Анны…)

И неважно, в каком ряду место: поэтесса постфутуристского круга, художница из среды концептуалистов, какая разница… Главное, билет (в вечность) памятью выдан, и он уже не изымаем.

«Неизымаемое» имя – правильное слово.

…Пожалуй, первое, что вспоминается, – авторское чтение Анны (в Берлине в «нулевые»; в основном это были тексты из книги «Не БУ» и близкие им по времени создания).

Анну Альчук «проводят» обычно «по ведомству» визуальной поэзии; но её стихи по меньшей мере настолько же «для слуха». Я слышала авторское чтение – и могу повторить (то, о чём уже писала): эти стихи хорошо бы сначала слушать – и только потом смотреть, тогда ощутим будет ток крови стиха, его смыслопорождающая «живая жизнь». Интонация читающего указывает сюжет; а при чтении глазами очевидной становится композиция, оси стиха, опорные конструкции – «новая ёмКОСТЬ» (словами автора), «подпружных арок сила» (словами одного из любимых поэтов Анны). Вопрос, сможет ли кто воспроизвести авторское исполнение… (Читать в два голоса? Интересный вариант, но он был бы искусственным, пожалуй.)

Ещё кое-что. Анна Альчук начинала с традиционных стихов. И в последние перед уходом месяцы попыталась вернуться к письму не-авангардистскому, «классическому». В начале была – лирика, и в конце – она же, переживание, уложившееся в традиционные формы. «Нельзя не впасть к концу, как в ересь…» Понятно, что «неслыханная простота» самому идущему к ней автору даётся с трудом, её приходится осваивать, это ведь переход к принципиально иному способу художественного самовыражения. Не удивительно, что для автора «последнее» слово всегда дороже. Читатели же не всегда оказываются на той же волне… Кажется, Анну расстраивало то, что друзья воспринимают новые стихи с прохладцей. Что причиной этих «ножниц» в восприятии – вопрос, над которым стоило бы подумать основательнее; представляется, дело не только в читательской инерции.

Возможно, предназначение каждого (настоящего) поэта – отвечая «шуму времени», оказаться в местах, где не ступала чья-либо нога, где приходится искать свою, нехоженую тропу. Стать первопроходцем, осваивающим новые территории для всех. Или – остаться единственным побывавшим там путником… Может быть, судьба и заслуга Анны Альчук как поэта в том, чтобы искать себя в пространствах «предсмыслов» (М. Рыклин), блуждая, нащупывать путеводную нить и пробовать голос (голос заговорившей Эвридики?); ощутив себя у «кромешного брега», пытаться увидеть «све-т-вердь» и пережить полет-падение «в не (Бо г)», и криком повторить «зов синь(в) – болювь»… (Это болезненная тема, да.)

Читательская память отбирает, выделяет. Мне дороги циклы-книги между «Словаревом» и «Помимо»; стихи вдали от традиционных маршрутов.

Плодотворность «интегральности»? Важно понять, для кого или чего: для воспринимающего сообщества и для тех сфер, в которых творческая личность оставляет след? для продукции / результатов работы, для автора как автора? для автора-человека?

Насколько я знаю, для Анны было невозможным, почти мучительным сочинять стихи и в том же отрезке времени, скажем, писать статьи или готовить лекции – заниматься какой-либо рациональной деятельностью. Мы об этом говорили (вспоминаю о том разговоре каждый раз, когда в подобной ситуации оказываюсь – каждый раз с похожими ощущениями).

Годы 1989-1996 Анна Альчук прожила без интенсивных занятий поэзией, реализовалась прежде всего как фотограф /художник концептуального круга, как организатор выставок, критик и журналист-интервьюер, как исследовательница гендерных вопросов. Похоже, эти годы – как ни странно – переживались счастливее, чем последующие (когда жизнь «в двух ипостасях» привела к «раздвоению личности», как сформулировала сама же Анна)…

Честно говоря, для меня не очевидно какое-то принципиальное воздействие «мыслительных» занятий на «слово-образ» у Анны; разве что круг поэтических тем стал шире. Иначе выглядит влияние в обратном направлении. Примеры? Мягкий, женственный феминизм Анны: не наступательный, не агрессивный – настроенный на защиту (а не нападение), на вопрос и поиск; сбалансированная принципиальность, дополненная фантазией и юмором. Но, может быть, многое тут от характера, от природы спокойного, уравновешенного, гармоничного? Как бы то ни было, «мысль» и от «образа-слова» кое-что перенимает, от поэтического стиля: в статьях и интервью Анны Альчук есть гибкость, видение альтернатив, неожиданные повороты, а ведь корни всего этого – в особенностях мышления поэтессы. (Да, я из тех, кто верит, что «боковое мышление» обогащает…)

Елена Мадден, литературовед, доктор филологических наук, педагог, эссеист

*Михаил Рыклин. Пристань Диониса. М.: lettera.org, Издательство «Логос» (Москва), 2013.

ИСКУШЕНИЕ ПОЭЗИЕЙ

Есть поэты, чьё творчество, чья поэтическая смелость, непохожесть буквально искушают, соблазняют даже не подражать им, а двигаться в том же направлении радикального исследования поэтического языка, прощупывания безграничных возможностей языка русского — языка, наделённого мощнейшей пластикой, феноменальной податливостью. Но едва ты заходишь на эту территорию, очень быстро обнаруживаешь, что ты, вместо движения в том же русле, попросту копируешь приёмы, становишься вялым эхом опыта такого поэта. Потому что у них — самость, а у тебя — повтор. К таким, уникальным и проклято неоценённым русским поэтам относятся, например, Сергей Бирюков, Елена Кацюба и, безусловно, Анна Альчук. Кацюба и Альчук это, вероятно, крупнейшие фигуры в ряду поэтов-исследователей, родственные и радикально противоположные.

Творец сложной, лингвистической поэзии, Анна Альчук — революционер, обречённый на славу в узком кругу специалистов. Слишком сложная для массового восприятия её лирика, слишком увлекательна и кроссвордна. Следуя открытиям Хлебникова и Кручёных, Альчук, как никто другой в современной русской поэзии, доказывал: русский язык – абсолютный язык поэзии, для этого он и был «придуман-создан», ибо ни один другой язык планеты не обладает такой фантастической гибкостью:

сильней об сто
я ТЕЛьств ни БУДДешь
нАТОМ истой

или:

облакаНУЛИ
в поле дорогою к О
ВРАГУ не желая вредара
заходящего солнца
лучивы стилают траву
не отраву лиосени
листьев опавших отраву
уварот отворившийся

пью…

Для Альчук Слово было не только в начале, Слово было-есть так же в середине и в конце, а Логос – верховное божество.

Наследие Анны Альчук, человека фантастического многообразия (поэт, исследователь, художник, куратор), требует не просто глубокого изучения, но большей и большой популяризации — как важнейшей, значимой части русского культурного слоя.

Евгений В. Харитонов, поэт, визуальный поэт, музыкант, литературный критик, куратор

ЗВУКОБУКВЫ АННЫ АЛЬЧУК

Об Анне Альчук я могу говорить как о поэте и визуальном поэте, мы общались исключительно в этих областях. Без сомнения, её разносторонность была очень плодотворной! Главное с этой точки зрения в поэтике Анны – интеграция звука и буквы в звукобукве – очень плодотворная, но недооценённая поэтами и филологами «сумма технологий» (по С. Лему* / С. Бирюкову**). Ты употребляешь в связи с ней формулировку «слово-образ-мысль» …мне вспоминается уточнение Н. Заболоцкого в его эссе «Мысль – Образ – Музыка», где музыку и Анна Альчук, и я – эту музыку в стихах мы понимаем как метрофонику – этот термин, как и буквологику, я стал применять именно в связи с поэтическими практиками Анны, была у меня статья уже памяти Анны «Преломление слова как хлеба, или Буквологика Анны Альчук»***. Если не слишком усложнять, то метрофоника в поэтике Анны именно что интегрирует «атомы» метрики и звуковой аранжировки – фоники, звучарности, а буквологика интегрирует графику (визуальность), внедряет её в стих, давая новые нюансы и грани смыслов. И тут поэтика Анны Альчук знаково открывает 21-й век как век визуальности, когда вокруг не только логотипы и разные взаимодействия букв и графики, но и в наших гаджетах сплошь картинки и письменные сообщения, а собственно звуковая сторона коммуникации – долгие телефонные разговоры в духе 20 века – уже ведутся крайне редко. И с точки зрения чисто графической буквологики у Анны есть впечатливший меня цикл «Простейшие», на который тогда я откликнулся несколькими посвящениями ей, но… так и не дождался ответа тогда, потому что это уже была та самая трагическая ситуация перед её уходом…

Все подобного рода вкрапления одного в другое в художественных текстах Анны, все эти внедрения, интеграции техник способствуют самому главному – многоуровневости поэтики, выведению её из плоскости того или иного приёма или системы на объём интегральности, когда всё отражено во всём, варьируется во всём, причём – на объём динамический, расширяющийся, воздействующий по-разному в зависимости от точки наблюдателя, и только внимательному заинтересованному вчитывателю (именно так) открываются эти объёмы и образы, оживляющие друг друга, играющие новыми гранями только при взаимодействии, при своём житии и бытии… И такое вчитывание побуждает к продолжению идей, (недо?)высказанных Анной – побуждает поэтов, а филологов – к исследованиям подобных динамических объёмов. А Заболоцкого (кстати, самого не вполне соответствующего идеям именно своего эссе, но спасибо ему за эссе) – его хотелось бы перефразировать так, в духе Декарта****: поэт – исследователь слова – Мыслит, следовательно существует в Образах и Музыке своих текстов – существует до тех пор, пока существуют сами тексты, пока они сохраняются…Мыслит Анна своеобразно, оригинально, по-своему, где то самое «необщее», личностное – несомненно. А мы храним и её тексты, память о ней…

Александр Бубнов, поэт, литературный критик и филолог; визуальный поэт, эссеист, музыкант, доктор филологических наук

*Станислав Лем — польский философ, футуролог и писатель

** Сергей Бирюков — поэт и литературовед, педагог, исследователь русского и зарубежного авангарда, доктор филологических наук

*** опубликовано в журнале Дети Ра № 11 (61), 2009

**** Рене Декарт — французский философ, математик и естествоиспытатель

СКВОЗЬ ВРЕМЯ

С Аней Альчук мы, что называется, нашли друг друга.

На совпадении расширительного понимания поэзии.

Не только письмо, но и представление, перформатирование.

Не надо было ничего придумывать:

А! ————————————————— О!

Писал Ане, что буду в Москве такого-то.

И она уже готовила что-то:

— Гарик Виноградов* ждет нас!

И вот мы уже читаем

под бикапонию стальных труб

работу трех первобытных телевизоров

льющуюся воду из заумных сосудов

мантрические возгласы Гарика…

А! —————————————————— О!

Или спонтанно:

-Завтра нас приглашает

В.Н. Некрасов**.

Будет читать в мастерской Эрика Булатова***.

Жду тебя в метро вместе пойдем.

А! —————————————————— О!

А то придумала для нас Наталья Вяткина****

совместный перформанс

в музее Декоративно-прикладном.

А мы назвали

«Перформанс А и Б»

и то читали громко, то шептали

в сопровождении Сергея Летова*****

и Алексея Борисова******

А! ——————————————————— О!

А вот и эпохальное событие на всю Москву и далее:

«Поэтика исканий, или Поиск поэтики»

2003 год

совместно с Аней и Наташей Фатеевой*******

в Институте русского языка

итоги века ХХ и начало века ХХI

На память остался том.

Такого больше не было ни в том

веке

и ни в этом…

Найдите и прочтите!

А! ————————————————————О!

И наконец — наш первый и единственный

Альманах Академии Зауми********

невероятный

и памятником ставший

нашего пути

сквозь время

Сергей Бирюков, поэт и литературовед, педагог, исследователь русского и зарубежного авангарда, доктор филологических наук

*художник, поэт, музыкант

**поэт

***художник

****искусствовед

*****музыкант-исполнитель, композитор

******музыкант-исполнитель, композитор

*******филолог, лингвист, доктор филологических наук

******** международная независимая научно-творческая организация, объединяющая поэтов и ученых, пишущих в традициях русского авангарда, а также занимающихся изучением авангардного литературного наследия

Анна Альчук и Сергей Бирюков «А и Б – между звуком и изображением»

Вечер Клуба Искусствоведов 18 марта 2003

Материалы из личного архива Натальи Вяткиной, председателя Клуба искусствоведов. Всероссийский музей декоративно-прикладного и народного искусства