Выпуск № 26
Автор: Владимир Бекмеметьев
Horror Show, или Внутреннее завершение честолюбивого мира.
1.
«Обои покрылись пятнами сырости
- (поверхности стен демонстрировали активное поглощение/
дддд преобразование влаги в картографические пятна),
полы сгнили, подоконники сгнили
- (напольные структуры, подоконные платформы
ддддддостигли стадии органического распада,
лллллтак что и доместифицированные, и дикие,
ддддднеконфморные, не смогли выработать
ддддднеобходимые навыки защиты,
ддддди были вынуждены опираться
дддддна криптомимезис
дддддтяжелого психического
ддддднеблагополучия),
краска на потолке отслоилась
- (потолочное покрытие подверглось
дддддспонтанной деламинации,
дддддмистическим лицепроявлениям),
краны обрастают известняком
- (водоизливающие узлы наращивают
дддддминеральные конкременты),
птичка застряла в дымоходе,
но уже не пищит
- (единица пернатых зафиксирована
дддддв дымовыводящем канале,
дддддзвукоизвлечение прекращено);
всюду бродят призраки хлебожелателей,
хлебожевателей
- (зоны обитания патрулируются
дддддфантомными экземплярами,
дддддориентированными на хлебодобычу),
итак: всюду запустение,
обнажение ждательства
с видом на антижительство,
поэтому хочется просто быть овеваемым
потоком ветра неутомимым,
но – приходится наблюдать,
как умилительные белки
поедают своих детёнышей
в ошеломительном парке,
чьи прикрасы вполовину
устроены человеком,
а так, если рассудить,
не будучи инвазированным
пылью эстезиса –
это дикая-дикая дебрь», –
сказал мальчик в эфире
японского телешоу.
После этого шоу началось:
затопление объявили,
резервуары заполнили,
колыбели организовали,
наклеив на каждую
стикер с собачьей мордочкой
или спиной слоненка.
Мимоделом мальчик навел чистоту в своих снах –
на поворотном этапе истории его имя станет нарицательным.
Другие дети не могли успокоиться.
Да, были огромные двухъярусные колыбели.
Из мальчиков он был один, девочки – остальные.
Переползали и ползали, а вода поднималась.
Когда-то его прародители грызли страшные сухари,
ими в пору было засыпать ямы на дорогах,
грызли они эти страшные сухари,
слизывали клей с неликвидных поверхностей,
утепляли себя неевклидовыми собраниями
религиозных философов –
оказии тривиальны.
Дети поплыли, девочки в одеяниях дев и вдов
печальных уплывали в дали чёрные.
Мальчик делал вид, что плывёт в никуда,
то есть никуда не плывёт, судьбой мёртвого кашалота.
Это празднество радостное – не упоминали названия,
но делали вид антипостный.
Мальчик же серьёзен сидел и стеснялся,
вынесло в большой зал:
сцена и кресла,
стулья и фортепьяно,
натянут белый экран.
На экране зрители – ухохатывались.
Вода уже убывала, уже не утонешь.
В кресле представительный юноша,
цвета полированного гранита,
посадил мальчика на колени,
многое говорил и хвалил непрестанно.
Мальчик же говорил,
что в таком путешествии рад оказаться,
что нигде не бывал, рад повторять каждый день,
тяжело: ну и что, со многими подружиться хотел бы.
«Вас бы что-то объединяло?» – спрашивал, спрашивал юноша
цвета полированного гранита, ближе и ближе
к мальчику наклоняясь,
к уху его прикоснулся:
«Как это замечательно!»
А язык его длинен был, склизок облизой,
похож на бравурного червя,
в нетерпении он вкусить сахара мозгового,
высосет его весь и умрёшь ты,
а спутницы отправятся дальше.
Операторский взгляд хворого солнца.
Юноша падает в море, и на лодках,
покрытых рекламными стикерами
рыболовецких кампаний,
приплывает охрана,
его устраняют тело,
вырезают из кадра тифона гудком.
«Ты звезда, знаменитость,
ты лучезарен, с тобой уже монтируют видео,
пока ты пьёшь портер со вкусом пломбира».
2.
Торжество финала.
Могло быть и хуже,
перепрыгивание препятствий империи –
это люди ко́злами в физкультурном виварии,
время заботливо поработало наждаком –
кости остались и ожаленные буквы,
пугающиеся конгломерата имен.
Омерта архивных работников, происходящая от махровой расслабленности.
Набросок для антиутопии – привлекает потискать на ручках питона;
мальчику-чревовещателю не выиграть – не выгреть костер изнутри
для палеолитического сёрфинга перед машиной-сказителем,
адепт темноты, пятящийся во тьме к подзаборному мячику света,
ощупью-сглаживанием, шелестением крови и руиной-собой имитирует парк,
он не знает, что есть злоумышленники, доедатели добродетелей,
осаленные при рождении люксовой тряпкой,
когда нет ещё Боженьки линеарного времени,
и все мерки твои смеются ладонями,
не спровоцируй СверхСмех хиропрактиков,
ведь прародителям ещё стоит простить жизнь-хризопраз,
обожжённые (обóжженные) сухари выползают из чрева,
как вкушение повторяемости, как макание в тонкую кожу жуть-манекена.
Озрячившийся ювенильный метатель помногу ломает
и внимает испорченному слезами лицу,
крушению существования в эмоции,
черпая результаты дароподтёков с экрана,
окруженного колючей проволокой помех –
извнешняя оболочка Духа.
Он почти окапканен пространством медиаиконическим,
инеем станет заполняющим фон – болью поломок,
дабы новые вещи восстали.
Можно сказать: «Воруя зерно, превратишься в крысу», –
бедная, бедная крыса, спутавшаяся с гранулами микропластика –
прикидывая возможности будущего.
2,25
«„Крушение существования в эмоции“ –
уверен (увечен человече) в прочности режима,
находясь в студиоло,
как смерть сердечная в состоянии диастолы,
так и ты в студиоло расслаблен блистательно,
над небольшой прослойкой воды – aqua basis
(питательные элементы для аквариума, грунт,
окрасочно-сушильная камера, строительные материалы и т.д.).
А помнишь, как в детстве достопочтенном строили водяные черепа,
как их оскалы и мылом мясным не смывались,
как потом мыльные пузыри надувались, взрывались,
в смертоубийственной пене всё было –
гигантской коллекцией коллективных иллюзий,
мелюзгой некликабельного спама на поверхности
ддддддддддддддддддддддддддддефундаменталистской,
риторическими вопросами о возможности мелоса,
о превращении яблока в виселицу?
Морской-Несмеяной, „Да здравствует пена!“ – что? –
„весёлая пена“ – нет – АнтиАнадиомена, –
деменствующе в аутогенном сосуде юноша говорит
цвета полированного гранита, –
просто забыл ты, высоколобый,
честолюбивый, самолюбивый,
тщеславный, тщетолюбивый,
карьеристский, карьерный,
арьергардный, аресный,
каверзный, кариозный,
как забывают игру с троюродным братом (или ПсевдоОтцом),
но яблоко, яблоко в наказанье за озорство
превращается в виселицу предсуществования».
Рекламная пауза:
в Иране в качестве виселиц используют поднятые стрелы кранов
Машина Ассоциаций:
металлические птицецифири – верфи – написано: «ферви» –
черви-феллахи – черви? – стрелы-змеи отражается в водах –
корабельные черви – солнечные полоски терединид
являются безучастными кормчими для призрачных фрегатов –
закашлявшаяся (зашкаливающая) amour fou Джеки и Роуз
оккупирует древесное сердце Голландца многобедовой судьбы,
хабитат злого фатума – «тоска в утробе твоей обитает» –
«крушение существования в эмоции» –
но – уверенность в прочности режима –
но – страшно! – скрежещет, скребётся
(малый примером Титаник),
разверзается бездна –
бунтующий реликварий,
лютующий люкс –
гильотинные пасти вещей –
«Оставленность самыми близкими, –
юноша смеется цвета полированного гранита, –
но мы не о людях, а если о людях,
приклеенных к клиперам мшелоимства,
сообществах скверноприбытчества,
никто не отменит антистрессовый курс,
кураж и мираж,
существуют различные формы адаптации социальной,
так бунтующие рабы – умершие – фантомные формообразования –
это выпаривание кубических сантиметров свободы
из необъятного океана пелагического произвола –
изогнутый (помехи) круговорот имперской воды в сосуде,
спрятанном под грудной клетью» –
шоплифтинг? – наказание? –
ссылка на острова, сформированные пластиковыми бутылками –
кто их жители? – кто ещё? –
несгораемая техногенная виселица сменяется на ссылку в необъятное –
имперский круговорот – мусороворот – Pacific Trash Vortex –
файлы камеры наблюдения, найденные в пластиковой бутылке –
заглитчёванные, жёванные колыбели с нерожденными особями –
мертвые детёныши чёрноногого альбатроса выглядят игрушечными
из-за скопившегося внутри долговечного пластика –
«крышки и кольца от бутылок, одноразовые зажигалки»
«Воруя пластик, превратишься в альбатроса» – обнадёживает;
«Обсуждаются вопросы ремонта и переделок „Альбатроса“,
доведение его „до ума“».
2,5
Бархатистые сфинксы архивов вкушают
поломанное мясо самодельщиков,
тут и отдельщиков щекотливые монотонности –
взмысливать взлёт, волюметрически взмыливать разговор,
полный отцовски-бюрократического цеховничества;
греховны озёрные камыши, просыпающиеся по ночам,
как мыши, прокрадывающиеся в коридоры,
где властвует Pater Orphanorum,
и рассыпающие псевдотабак с себя
в гигантскую человеколовку,
сооруженную из поломанного стула-неврорастяпы,
наволакивающего собойность на свою тень,
и увесистой книги-топинамбура о стали летейской,
привязанной к потолку;
ночью лакомство светится гелиосно-ненасытно
и издает гангренозный запах,
в углу похрипывает машинка для производства слёз –
как плакать над поломкой её,
над тамошним мясом окопрядов
и мортальными ноздрями естества,
если это лишь имитация «явления в полную силу»?
А озеро, покругово обнажаясь, улыбается одиноко,
обездвиживая микрокосмы утопленников,
приглашая в чернильную плоскость ночных купальщиков,
отлучившихся от архивной работы курильщиков-босенят:
люди уходят в беспозвоночную тьму,
камыши имитируют чиновничье мыканье,
как парк имитирует мальчик шелестением крови и руиной-собой,
только оператор, одержимый оптичностью,
фиксирует сквозь зловещую пестроту-полосушку
глубоководную мать-каракатицу –
с пугающей визуальной заботой –
пытливый ум вглядывается в слезу мальчика –
«solus fletus…», смахивает целину,
сокровенность и слабоосвоенность
в мензуру с кишащими чистильщиками,
итожащими имущество елейной модели,
чтобы потом раскошелиться на бельмо
в сердобольном глазу или набело расточением
выглазеть сердце –
«И как это происходит? –
юноша вопрошает цвета полированного гранита, –
кто-то таинственный, кхм, оператор,
состояние тратит бросаньем
многомиражных булыжников-анаморфозов в озеро зрения,
чтобы озеро замутить, дно проосколить,
и от всплесков скулящее сердце
в нескончаемых пикаресках исчислить,
вычислить, вычистить, высвистнуть,
в кислоту света белого окунуть».
2,75
(альтернативный финал)
Культурные паттерны террора
на фоне разлагающихся чудес Благосферы:
когда-то давно таборные расселения
старшаков-броненосцев
в морщинах Психоактивного Дворика
приучали мальчика к достаточному орошению на стазисном выпасе;
пенится в интерфейсах потех заводная вода,
но свернёшь за угол – сверзишься в сон,
на привычную сцену легального Апокалипсиса в городе детства,
в нервопространство – вместилище гнетущего антиприветствия,
антиблаговеста, тебя вислоухого тяжелящего акустическими лагами,
в моменты которых опасные антиподы (социальный ансамбль и ты)
с глазами, зашитыми нитью железной, ходят, выкидывают письма-ножи,
оцарапывающие блаженной кожи нежную стлань под жестовую панику твоей руины,
пролитую кровь подбирают и шоу-позорные слезы,
помещая их в психоконтейнер комфортный,
в место, где сосенки по колено,
под пенящимся камнем растёт
длинно и ярконько
почти-человек.
3.
(счастливый финал)
Оператор-лучист, огненнолицый 24/7 пирохронист,
симуляциями в тундровой зоне сухотравного жара,
запекающего ми-ми-мишные образы для трансляции,
светощупами возникающий через вязкий экран,
угнетает спринтерское слезоточение-литие утопного мальчика,
что разжиженными чуланами и чердаками,
полными малых чудесных животных Аркадии,
в океанической чтойности носится,
как несессер в столичном такси,
как богоактивный рельеф в летописи почти всякой;
успокаивает оператор, зная, что слезы необходимы
для медиумического вещания сквозь плен (Вавилонский),
для умиротворяющих практикумов
элементальной погоды на блокадной лужайке.
Допускается лишь одна (церемониальная) чашка слёз,
вырезанная из океанической толщи,
на видео же изображен суррогат –
сильногазированный пот-встрепет
левитирующего над колыбелью бескрылого альбатроса,
смешиваемый со статусной солью,
найденной в девиантных крестьянских подушках.