Выпуск № 26

Автор: Нина Косман

Путеводитель по квартире

Я – девочка по имени Нина,
жила в этой квартире с мамой и папой.
Вот моя комната. Здесь был мой стол.
Здесь – моя кровать. А на стенах – картины.
Их было много. У меня всегда было много картин,
мне их некуда было девать, надо же куда-нибудь вешать.
В моей комнате всегда был такой беспорядок,
что мама говорила, – Ну когда же ты наконец уберёшь?
– У меня нет времени на чепуху, – говорила я ей.
А вот наша living room.
Видите этот стол? За ним сидел мой папа
со своими пишущими машинками. Их было две:
одна с кириллицей, другая с латиницей.
Тут он писал статьи для немецких и русских газет.
Он всегда глядел вдаль, когда думал. Думал и писал.
Я последовала его примеру, тоже стала
целыми днями сидеть за письменным столом
и глядеть вдаль, черпая мысли из этой дали.
Это был папин дар мне и я его храню до сих пор.
А вот тут – видите? – стояла кушетка.
На ней много лет ночевал мой брат.
Лет через десять он на ней просто сидел.
Я тоже часто сидела на этой кушетке.
Напротив кушетки стояло два кресла.
В кресле справа сидел мой папа.
В кресле слева – мама.
Я повзрослела и уехала из нашей квартиры.
Уезжала далеко и надолго –
в Вермонт, в Калифорнию, в Массачюсеттс,
и каждый раз, возращаясь, замечала, как они состарились.
Однажды я вернулась надолго и поселилась недалеко от них:
полчаса на метро или двадцать минут на машине.
Когда я вышла замуж, мы стали приезжать к ним вдвоём,
и мой муж терпеливо слушал, как мы говорим по русски
(он не понимал ни слова) и ел наш «московский салат».
Иногда папа говорил, что, мол, у других людей их возраста
давно уже внуки есть, и я делала вид, что не понимаю намёков,
или говорила, мол, мир и так уже перенаселён.
И когда они уже перестали надеяться на внуков,
она появилась на свет.
Мы привозили её к ним, как котёнка – в корзинке;
Мы передавали её из рук в руки; она молча сосала палец.
К тому времени, мама и папа стали такими старыми,
что еле-еле могли дойти до кухни, держась за стены.
Папа был гордый, отказывался от помощи –
он, мол, вполне может опираться на палку!
Через несколько лет я стала ездить к ним одна,
чтобы помочь им дойти до кухни, до уборной, до спальни,
и уложить их спать, как когда-то,
в далёком детстве (моём), они укладывали спать меня.
Потом начались годы падений.
То мама упадёт и сломает бедро, то папа.
Все их друзья к тому времени были на том свете,
мои мама и папа пережили всех.
(Они были старше родителей моих сверстников,
даже когда я родилась.)
Однажды, когда меня не было, папа упал.
Мама вызвала супера (не надо было! – говорила я позже).
Супер позвонил в 911 и приехала скорая.
Папу подняли с пола, положили на носилки и увезли.
Я стала ходить в больницу каждый день,
также, как я ходила во все их больницы последние десять лет.
Спорила с врачами, добивалась перемены лечения.
В той больнице был странный обычай
привязывать старых людей к кровати и не приходить к ним, когда зовут.
– Не привязывайте его к кровати и не давайте ему Халдол!
Он в полном уме. Он просто хочет домой!
Ему сделали операцию и перевезли в rehab,
чтобы там его учили сидеть и ходить.
(Пропустим детали.)
Я его навестила вечером. Он еле дышал через трубку.
Я провела с ним час. Осталась бы дольше, но не могла:
утром надо было рано вставать.
Ночью позвонили из rehab’a: его не стало.
Брата тоже в ту же самую ночь.
После похорон мама упала; я стала ездить в её больницу.
Когда её выписали в инвалидной коляске, мы привезли её к себе,
а не в ту квартиру, где я жила с мамой и папой в юности;
я не могла найти в себе силы отдать ее,
несмотря на то, что в ней уже никто не жил.
Я стала ездить туда по выходным.
Мне казалось, когда я в нашей старой квартире,
папа и брат говорят со мной.
Через несколько лет квартира стала странной, запущенной.
Только дура будет платить 800 долларов rent за квартиру,
в которой никто не живет, говорили мне.
Я не слушала, продолжала платить.
В конце концов мне пришлось от неё отказаться.
Я заказала грузовик и перевезла к себе вещи родителей.
Полки, книги (собрания сочинений на немецком – Goethe, Heine,
и на русском – Толстой, Мопассан, Роллан…),
сувениры, которые они привозили из путешествий,
даже одежду (не всю) и всякие конверты и письма.
А теперь в той квартире живут чужие люди и я не хочу
себе представлять как они ходят по комнатам
из моей комнаты (той, что была моей) – в спальню мамы и папы
(ту, что была их спальней)
из коридора – в нашу уборную или на кухню.
Я не хочу думать о том, как чужие люди
спят, едят в квартире, в которой мы жили столько лет,
ничего не зная о нас, даже о том, что мы были,
и о том, как мои родители волновались обо мне и брате,
и позже, как я волновалась о них…
Это самое-самое то, о чём я не хочу думать.
Когда проезжаю мимо нашего дома, я не смотрю,
говорю себе «Мимо! Не думай об этом!»
Почему-то я думала, что мои мама и папа вечны.
Оказалось – нет.